Том 1. Вчера был понедельник - Теодор Гамильтон Старджон
— Ну как дела, Вуди? — трещал он. — Хорошо опять увидеть тебя. Что ты собираешься делать? Вернуться на работу? Нет? Закончить отпуск? Ну и дела… Что-то случилось. Ты поссорился? С Джудит? Черт побери… да что с тобой?
— Если хочешь, выпей кофе, но прекрати допрашивать меня, — сказал я.
— Прости. — Это слово было отражением его сущности.
— А что делал ты, Дрип?
— Ничего. Ничего. А почему ты спрашиваешь. Почему ты сам так рано вернулся с отпуска, Вуди?
— Ну, ладно, тебе я скажу. — Я почесал голову. — А, черт! Ладно. Дрип, я собираюсь устроиться работать на нефтяной танкер.
— Ты… работать? На танкере? О, Вуди, нет! Я-то думал, что ты успокоишься, отдохнув на море.
— Я могу это сделать, — твердо сказал я. — Я… Что-то ты нервный сегодня.
Он уставился на аравийский молитвенный коврик на стене и его отражение в большом зеркале на противоположной стене комнаты.
— Если тебя не будет, я могу занять твою комнату, — прошептал он с таким видом, словно просил, чтобы я умер вместо него.
— Нет, парень. Я хочу, чтобы ты отправился вместе со мной.
— Что? — закричал он. — Я? В плавание? О, нет! Нет! Не-ет!!
Глядя на Дрипа и помешивая сахар в чашке кофе, я вдруг почувствовал себя виноватым перед ним. Мне захотелось помочь ему. Напрасно я насмехался над ним. Мне вдруг захотелось, чтобы он испытал ликование, какое испытывал я в те дни, когда встретил Джуди и бросил якорь в этом городе.
— Конечно. А почему бы и нет, Дрип? Я впервые отправился в море, когда мне было шестнадцать лет, и я хорошо проявил себя.
— О, да, — сказал он без малейшего сарказма. — Ты-то способен на это. А я? Я никогда не мог делать то, что делал ты.
— Ерунда! — сказал я.
Рядом с Дрипом можно было делать одно из двух: либо думать о том, какой замечательный я сам, либо как жалок он. Сейчас я думал последнее. Пытаясь хотя бы немного помочь ему, я совершенно забыл о своих новых способностях. Вот тут-то я и совершил ошибку.
— Послушай, — сказал я, — почему ты вечно боишься признака собственной тени? Я думаю, потому, что ты не хочешь приложить усилие, чтобы преодолеть свой страх. Если ты боишься темноты, то должен выключить свет. Если боишься падения — спрыгни с крыши… хотя бы с крыши гаража. Если боишься женщин, постоянно ищи их компанию. И, черт побери, если боишься отправиться в плавание один, пошли вместе со мной. Я устроюсь интендантом, а ты можешь быть младшим матросом и помогать мне. Я введу тебя в курс дела. Но в любом случае, сперва взгляни в лицо своим страхам.
— Именно так ты и делаешь, верно? — почти с обожанием спросил он.
— Ну, конечно. И ты мог бы так же, если бы только попробовал. Давай, Дрип. Приложи усилие.
Он наморщил лоб и сказал:
— Но ты не знаешь, чего именно я боюсь.
— Так расскажи мне!
— Ты станешь смеяться.
— Нет!
— Ну, ладно. Сразу за дверью справа. О, это ужасно!
Я встал и открыл дверь.
— Там нет ничего, кроме грязи, которую следовало подмести еще дня три назад.
— Вот видишь? — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я глядел на все твоими глазами, но не можешь увидеть то, что вижу я. — Он уже почти плакал.
Я положил руку ему на плечо.
— Дрип. Перестань. Я могу увидеть то, что видишь ты. Я могу… Ну, конечно же, я мог! Дрип был лишь частью всего остального.
Его мысли, его способ мыслить был лишь маленькой частичкой Вселенной. Почему бы и не увидеть то, что видел он?
— Дрип, я могу увидеть все, что видишь ты. Могу! Я все увижу твоими глазами. Вот, гляди!
И сразу же комната задрожала, все вещи неловко вздрогнули, и я понял, что Дрип страдал астигматизмом. И также, ощутив потрясение, я понял, что он страдал цветовой слепотой и одновременно видел все очень ярко и отчетливо. Гм-м!..
И тут я почувствовал страхи — миллионы неопределенных страхов, с которыми он жил всю жизнь, дни и ночи.
Потолок собирался обрушиться на меня. Пол собирался подняться и ударить меня. В комнате пряталось что-то, что могло в любую секунду наброситься на меня. Я чувствовал, как одежда облепляет и душит меня. В любую секунду я мог ослепнуть, если бы вышел на улицу, и задохнуться, если остался бы дома. Мой аппендикс мог лопнуть в одну прекрасную ночь, когда я был один, и тогда я умер бы в муках. Я мог подхватить какую-нибудь ужасную болезнь. Люди ненавидели меня. Они смеялись… я был так одинок. Я огляделся вокруг. Потом заглянул внутрь себя. Да, я сам себя ненавидел.
Постепенно напор окружающих предметов ослабевал, в то время, как ужас все рос. Я поглядел на Дрипа, он все еще плакал над своей чашкой кофе, но, по крайней мере, уже не дрожал. Зато дрожал я… Бедный, напуганный, мрачный плачущий Дрип казался мне в тот момент оплотом силы.
Наверное, я долгое время стоял неподвижно, постепенно выходя из него. Я должен был что-то сделать! Я не мог стать еще более жалким, чем Дрип. У меня все же было чувство собственного достоинства. Я…
— Ч-что, ты сказал, было там… за дверью?
Он вскинул голову, искательно заглянул мне в лицо, потом молча указал на дверь. Я протянул руку и распахнул ее.
Это крылось там, в углу в полумраке, ожидая, пока что-то пройдет рядом. Я захлопнул дверь, оперся на нее и смахнул рукавом пот со лба.
— Оно там? — спросил Дрип.
Я кивнул.
— Оно… Оно все покрыто ртами, — запинаясь, пробормотал я. — И все скользкое!
Он встал, отодвинул меня и выглянул за дверь. Затем рассмеялся.
— Ну, оно же такое маленькое. Оно не причинит тебе вреда. Погоди, пока не увидишь других. А что за дела, Вуди? Ты первый, который увидел их, помимо меня. Пойдем. Я покажу тебе больше.
Он встал, вышел первым и остановился, поджидая меня снаружи. Теперь я понял, почему он всегда не хотел первым выходить из двери. Когда он вышел, то наступил на извивающуюся тварь и принялся топтать ее, чтобы она не проскользнула внутрь у меня под ногами. Я понял, что, очевидно, делал это для него много раз, ничего не подозревая.
Мы стояли наверху лестницы. Ступеньки, извиваясь, уходили у меня из-под ног. Они выглядели такими хрупкими. Такими опасными. Но было терпимо, пока Дрип шел впереди.
