Два барона - Василий Павлович Щепетнёв
Слащёв мгновенно переключился с эмоций на дело. Глаза его стали холодными, цепкими.
— Прекрасно. Когда я могу получить заявленное? Мне нужно знать сроки, чтобы организовать перевозку и распределение по полкам.
— Соответствующее распоряжение мною уже отдано, — кивнул Врангель, подходя к столу и беря в руки плотный лист бумаги с синими печатями. — Бумаги подготовлены, подписаны. Орудия находятся на Пятом артиллерийском складе, боеприпасы — на Седьмом. Можете приступать немедленно, хоть прямо сейчас. Через два дня… — он заглянул в бумагу, — да, через два дня сюда же, в Севастополь, прибудет транспорт с лошадьми. Гаубицы ведь сами не ходят. Вам предстоит получить шестьсот лошадей. Это немало, Яков Александрович. Совсем немало по нынешним временам.
— А лошади… — Слащёв прищурился, — тоже германские?
Вопрос прозвучал с едва уловимой иронией.
— Лошади турецкие, — ответил Врангель со всей возможной серьезностью, ничуть не обижаясь на подковырку. — В течение апреля-мая наша армия получит пять тысяч лошадей. С фуражом, к сожалению, сложнее. И вам, генерал, придется самому позаботиться, чтобы лошадки не голодали. Крым небогат сеном, но люди у вас, я знаю, добычливые.
— Позабочусь, — пообещал Слащёв. Голос его прозвучал зловеще, почти угрожающе. — Непременно позабочусь. У меня за прошлый месяц трех интендантов за воровство фуража под суд отдали. Я найду способ, чтобы и турецкие лошади, и русские солдаты были сыты.
— Я в этом не сомневаюсь, — спокойно парировал Врангель. — Для закупки фуража на местах вам будут выданы необходимые суммы.
Он положил на стол еще один лист. Слащёв скользнул по нему взглядом. Цифры были внушительные. Однако энтузиазма это известие у него не вызвало. «Колокольчики», как называли на фронте нынешние деньги, даже с земскими печатями, брали далеко не все крестьяне. Мужик хотел муку, соль или, на худой конец, патроны. Но спорить сейчас было не время.
— Провиант же ваш корпус получит, — продолжал Врангель, будто читая его мысли, — опять же немедленно, натурой. Три тысячи пудов муки, тысяча пудов разных круп, и двадцать тысяч двухфунтовых коробок консервированной свинины. Американская, между прочим. Добротная.
Слащёв вскинул голову. Удивление его на этот раз было совершенно искренним, непритворным.
— Откуда такая щедрость, Петр Николаевич? — спросил он прямо. — Я понимаю, орудия и пулеметы — это война. Но продовольствие? Консервы? В прошлом месяце мы считали каждый сухарь.
Врангель помедлил с ответом, прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Спина у него была прямая, как шомпол.
— Нам обещана существенная помощь, Яков Александрович, — сказал он наконец, глядя в окно на серый, свинцовый горизонт моря. — Помощь от тех кругов, которые, наконец, поняли, что большевизм — это угроза не только для России.
— Обещана… — горько усмехнулся Слащёв. — Нам было много чего обещано, Петр Николаевич. Деникину обещали, Колчаку обещали. А потом брали Одессу и Киев без обещанных снарядов. Брали кровью.
— Гаубицы, пулеметы, снаряды, продовольствие, — чеканя каждое слово, произнес Врангель, останавливаясь и в упор глядя на Слащёва. — уже доставлены. Это факты, которые вы можете проверить сегодня же, выехав на Пятый склад. Это не обещание, это орудийные стволы, которые вы поставите на позиции. Это не дипломатические ноты, это консервы, которые завтра будут есть ваши солдаты.
Слащёв помолчал, переваривая услышанное. В словах Врангеля чувствовалась железная хватка. Этот барон умел не только обещать, но и доставать.
— Да, — коротко согласился Слащёв. — Побольше бы таких фактов. И почаще.
— Так вот, Яков Александрович, — Врангель, наконец, сел за стол, жестом предложив сесть и Слащёву. Тот подчинился, опустившись на жесткий стул напротив. — Я бы хотел в самое ближайшее время, буквально завтра-послезавтра, услышать ваши конкретные предложения об исправлении того самого перекоса, о котором вы писали в рапорте. Я имею в виду людей. У нас сейчас сложилось чудовищное положение: на одного офицера на фронте приходится пять — на тыловых должностях, в обозах, в штабах, в госпиталях, в комендатурах городов. И еще трое числятся ранеными. Я говорю — числятся, — голос Врангеля стал жестким, почти металлическим, — поскольку их ранения, как показывает практика, далеко не всегда являются действительным препятствием к несению воинской службы. Синяки, царапины, легкая контузия — и человек полгода болтается в списках севастопольского лазарета, пьет чай с булкой и пишет письма барышням.
Слащёв слушал внимательно, кивая. Это была и его боль. Он видел это каждый день.
— Необходимо навести строгий порядок, — продолжал Врангель. — Немедленно. Тяжелораненых, тех, кто действительно не может держать оружие, — эвакуировать в Константинополь или даже дальше, в Сербию, во Францию. Там им обеспечат уход. Легкораненых — срочно долечить здесь, в Крыму, в полевых условиях, без отрыва от частей. Тех же, кто уже сейчас способен держать оружие — а таких, я уверен, тысячи, — немедленно вернуть в строй. Сформировать из них маршевые роты и бросить на усиление Перекопа. Положение сложное, — он поднялся и подошел к карте. Взял указку, старую, деникинскую, и ткнул ею в подбрюшье Крыма. — Я ожидаю, что не позднее чем через две недели красные попытаются штурмовать наши позиции. Они стягивают силы к Каховке, к Мелитополю. Основное направление удара, по всем данным разведки, будет нацелено на Перекоп. На ваш корпус, Яков Александрович.
Он выдержал паузу, давая Слащёву осознать ответственность.
— Поэтому именно ваш корпус необходимо усилить в первую очередь, в экстренном порядке. Всем: орудиями, людьми, боеприпасами. Чем мы с вами сейчас, собственно, и занимаемся. Вы получите все, что я перечислил. Но и спрос с вас будет особый. Перекоп должен стоять. Нам нужно выиграть время. Выиграть это лето.
Слащёв медленно поднялся со стула. Он снова стоял перед Врангелем, высокий, худой, с бледным лицом и горячечными глазами.
— Перекоп будет стоять, Петр Николаевич, — сказал он негромко, но с той убежденностью, которая не требовала клятв. — Я за это отвечаю головой. А за офицеров… За офицеров я возьмусь сам. Завтра же пошлю людей
