Барышни и барыши (СИ) - Иванов Дмитрий

— Покажи-ка, любезный, что из бумаги имеешь? Тонкая нужна, вроде той, что на конверты идёт, но недорогая, — прошу я.

— Бумаги у нас в изобилии, — оживился приказчик. — Вот, извольте поглядеть.

И он махнул рукой в сторону прилавка, где громоздились целые стопы разной бумаги. Чего тут только не было: и льняная, и импортная заморская, и даже рисовая! Та, правда, на мой вкус ломкая, да и цена кусается: за пачку в сотню листов аж три рубля серебром!

А вот наша, льняная, — другое дело. Пачка не в сотню, а уже в 480 листов всего два рублика стоит. Её и взял. Впрочем, не пожадничал, прикупил и прочей на пробу, включая импортную — авось пригодится. Заодно и клей захватил.

А табак… табак уже в Костроме возьму. Там, глядишь, выбор шире и цены человечнее.

Сестра с Ермолаем на мои покупки глазели с любопытством, но при посторонних вопросы задавать не решились.

Больше на рынке задерживаться не стали: пора было думать о ночлеге. День хоть и не к исходу, да кони устали. Тимоха, а я ему в этом плане доверяю — всё-таки какие-то навыки от прежнего владельца тела у него остались, — сразу сказал: лошадям отдых до утра нужен. Да и у меня задница не чугунная, чтоб всё время на рессорах трястись.

Так что известие, что наш кучер, дожидаясь господ в лице меня с Полиной и будущего своего начальника Ермолая, сам сыскал нам жильё, меня порадовало.

Сестра, разумеется, тут же фыркнула:

— Ой, доверил выбор ночлега не тому! Ему с три короба наврут — а он и рад будет.

— Тимохе моему так просто лапши на уши не навешать. Трогай давай к трактиру, — крикнул я, усаживаясь в карету.

— Что? Лапши? — удивились хором Ермолай с Полиной, а значит, нет такого выражения ещё. Ничего, теперь будет!

Ехать было недолго. Правда, без навигатора мой «водила» пару раз сбился, но ловко вызнал дорогу у проходящих мимо баб. С бабами у ары, как всегда, ладится — кобель он покруче меня будет.

— Здание трактира выглядело так, будто стремилось переплюнуть главный собор Ростова. Деревянные, искусно вырезанные башенки с крестами лоснились лаком, а само здание полукруглой формы было, пожалуй, и в ширину не меньше, чем Успенский собор, в данный момент считавшийся главным в Ростове. Метров двадцать пять, если на глаз прикинуть! Неплохо.

Довершало битву трактира с культовым сооружением название, выведенное красной краской (а она, между прочим, нынче дорогущая), ещё и готическим шрифтом, которым не каждый писарь владеет, да на вывеске метра три на три. «Помпея»! Ну не идиоты ли? Истории не знают, что ли? Ведь как судно назовёшь, так оно и поплывёт…

Едва въехали в просторный двор, как к нам шустро подскочил мальчишка лет двенадцати и принял поводья, о чём-то пошептавшись с Тимохой.

— Ой, слупят сейчас с нас деньжищ… Ты ж за вдову заплатишь? — елейно протянула сестрица.

— За обед да ужин — заплачу, и довольно, — отрезал я. — А то вдруг ты королевский номер задумаешь взять? Или, чего доброго, люкс для новобрачных.

Полина промолчала — то ли от моего отказа, то ли от обилия непонятных ей слов. А скорее всего, просто из образа выходить не желала. Хитрая змея.

— Деньга у меня имеется, — попытался отказаться от заботы Ермолай. — Немного, но хватит. Схоронка в огороде была, да ещё дядюшка от щедрот своих подкинул.

— Ну уж нет! — возразил я. — Ты теперь на моём полном содержании. Так что слушайся. И вот — держи десять рублей авансом. Себе прикупи, что надобно. На рынке когда были, запамятовал тебе дать: глаза там у меня разбежались.

— Ой ли, после Москвы и глаза разбежались? — не поверила сестра.

Половой встретил нас, будто родных: проводил к довольно чистому столику, отчего доверие к трактиру только возросло. Вскоре явился и сам хозяин — толстенький, бородатый мужик.

— Вам с супругой один номер? — прогудел он.

— Мы не супруги, — одновременно возмутились мы с Полиной.

— Прощения просим. Вам с дамой номера рядом? — ничуть не смутился дядя.

— Не рядом.

И опять хором! Вот что значит родная кровь!

— Сестра моя это. Она сама за себя заплатит, не нищенка. Мне хороший номер с кроватью, и чтоб клопов не было. Есть такой? И ванну в номер хочу!

— А мне скромненький, главное, чтобы чистый. Я ведь сиротка да вдовица, позаботиться обо мне некому…

Она даже вздохнула театрально, но сочувствия не дождалась. Кому её жалеть-то? Разве что трактирщику — и то о том, что дама мало денег может у него оставить.

Ермолаю и моему крепостному снял один номер на двоих. Их вот рядом с собой поселил, чтобы, если что, в стенку стукнуть мог, позвать.

Обедаем без спиртного, и так на три с полтиной вышло. Сестрица моя, зараза такая, заказала самое дорогое блюдо в меню. Не иначе как назло, за отказ оплатить ей номер.

С претензией, а может, продолжая войну с Успенским собором, самым дорогим блюдом в меню оказалось жаркое под названием «à la française», сиречь лебедь! Да их разве едят? Ещё и под каким-то соусом. Цена — два рубля серебром. Таких цен и в Москве не сыщешь. Ну и кого угораздило такое в меню всунуть?

Но на вкус лебедь оказался весьма неплох. Я без стеснения (а чего — плачу же я!) изрядно так откушал дичи с тарелки у сестры, чему та не возражала, так как сама почти не ела. Не зашло ей, что ли? От этого я только утвердился во мнении о такой изысканной мести с её стороны.

Остальные питались проще: огурцы солёные, квашеная капуста, щи кислые с говядиной — всего за 15 копеек большая миска, да прочие разносолы. Пирогов с собой ещё взял, ибо намерен прогуляться с Тимохой по городу. А чего? Кони тут уже под присмотром — местные работники сделают все в лучшем виде. В элитности места проживания, да ещё после лебедя, сомневаться даже неприлично.

Номер мой, как и ожидалось, оказался отличным. С двумя комнатами и ванной, которую вечером скажу, чтоб наполнили. А пока все расходимся по своим делам. Ермолай — за покупками, Полина сквозанула в собор… Может, я зря на неё гоню и она вправду богомольная, а не интриганка?

Мы же с Тимохой вышли прогуляться по здешнему «Бродвею» — улице Большой. Шагаем чинно, разглядывая местных барышень. Я из себя барин барином, Тимоха тоже при параде — вовсе не похож на крепостную чушку, а потому и внимание женское к нам имеется.

Навстречу и рядом с нами дефилирует пёстрая вереница красавиц разных сословий, лет и — чего греха таить — степеней привлекательности. Есть совсем молоденькие, есть и видавшие виды матроны, а есть и самый что ни на есть наш с Тимохой любимый размер — тридцать плюс. То самое, где и опыт, и пылкость ещё в наличии.

Большая — улица широкая, но мощенная камнем, и с тротуарами, по которым шествует народ. Мы как раз догнали парочку женщин ещё вполне фертильного возраста с зонтиками и газеткой в руках. Зонтики — понятно, а ну как дождь? А вот газетку они читали на ходу и что-то живо обсуждали.

— Маша, мне кажется, поэт этот — человек чуткий, да не юный уже: пожил и в жизни разочарования познал, — азартно рассуждала одна. — Невозможно юнцу такие строки сотворить, тут опыт любовный чувствуется.

— Верно, Софьюшка, верно! — откликнулась вторая. — Ах, жаль, что у меня ухажёра такого не случилось… Я бы уж ему… — и, вытянувшись в сладострастной гримасе, закатила глаза.

Чего бы она ему — мы не услышали, но и так догадаться нетрудно, ибо в ту же минуту барышня вслух зачла:

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Вот те раз! Да это ж мои стихи! Ну… почти мои.

Глава 7

— Давай познакомимся? — азартно предложил ара.

— А давай! — согласился я и, протянув ему руку, шутливо представился: — Я Алексей Алексеевич, а ты кто?

— Пф-ф-ф… Тоже мне, Петросян, — блеснул знанием советского юмора Адам, из чего сразу стало ясно: лет ему никак не меньше, чем мне самому.