Барышни и барыши (СИ) - Иванов Дмитрий

Отставники, я знаю, с крестьянской общиной редко уживались: привыкли к военному порядку, а «мир» жил по своим законам. Выходит, помощи ему ждать неоткуда. Потому и тянет его в Ростов Великий.

Полина изумилась новому соседу — крепкому ещё дядьке, лет под пятьдесят, с ясными глазами и без бороды, что сразу выдавало в нём военного, но, помявшись, всё же пододвинула свою задницу. Ну, не мне ж тесниться вдвоём на лавке?

— Давно уйти хотел, да всё духу не доставало, — заговорил Ермолай, всё ещё возбужденный недавним происшествием. — А вчера, как в одних портках из избы выскочил, так и прояснилось в голове: не так, видать, живу я!

— А я, стало быть, в имение своё еду. Вот сестрица моя, вдовая, — радушно представил я соседку слева. Поле-то охота в окошко на лесок глядеть, а он как раз слева тянулся.

— Много ли землицы у вас? А крепостных? — не проявил робости и стал меня расспрашивать Ермолай.

Оказалось, грамотен он: и в школе при сельском храме учителем подрабатывал, и писарем приходилось бывать.

За беседами и путь короче был, но до Ростова мы всё же не добрались, на постой напросились в какой-то хуторок. Я и за погорельца заплатил, но он два пятака назад сунул: кое-какие средства у него, как оказалось, имелись, в захоронке медь да серебро уцелело, не сгорело.

— Слышь, Лёш, а если нанять Ермолая к нам в управляющие? — тихонько предложил поутру мой товарищ по попаданству. — Я в людях разбираюсь, вижу — честный дядька.

— Да он в сельском хозяйстве ни рылом ни ухом, всю жизнь же воевал! — привел весомый аргумент я.

— А ты — рылом или ухом? Ещё меньше понимаешь, а управлять собираешься. Сейчас кто главный? Иван? Который что-то с жемчугом мутил, да лес твой, возможно, подворовывал? Ой, по миру пойдём! А тут военный, да родня попу тому. А не стал бы монах просить за дурного человека, хотя бы даже и за племянника.

Еду, приглядываюсь к попутчику. В основном, он с Полиной беседует, и уже выведал, что та и тканями какими-то торговала, и книгами от офицеров, друзей мужа якобы, промышляла… Вполне возможно, это тоже ценности, полученные в заклад. А то и того хлеще — контрабанда какая.

К обеду показались стены Ростова Великого, и я, наконец, созрел предложить рублей 200 в год ассигнациями Ермолаю. Будут доходы выше — накину полтинник, а то и сотку.

— Ой, как нежданно… — опешил Ермолай. — Я ведь думал, писарем где пристроиться.

Полина тут же вышла из образа ласковой сестры и зашипела:

— Не нажил ты ума Лешка, ой, не нажил. Человек, может, и хороший, да что он понимает в сельском быту?

— А я что понимаю? — привожу те же аргументы, что и Тимоха. — Ничего ровным счетом. Но управлять бы пришлось. Или довериться старосте, а он у меня из доверия вышел.

— А вот и понимаю! — горячо запротестовал Ермолай. — Я служил всего двенадцать лет, а до того батюшке моему покойному, брату отца Никодима, что за меня слово замолвил, помогал. И пахать умею, и сеять. Да и после ранения уж третий год в селе живу. Не сумлевайтесь — разберусь! Но всё ж подумать надобно… покумекать.

Мы уже проехали предместья Ростова, показалось озеро Неро, а Ермолай всё молчал, ответа не давал.

— Нет, так я не могу, — вдруг сказал он, удивив меня. Но оказалось — не отказ это вовсе.

— Надо бы сперва Голозадово твоё поглядеть, — продолжил дядька. — Тогда уж и решение приму. Возьмёшь меня, коли дальше поеду? А нет — обратно сам выберусь. Уж в Костроме у меня друзья-однополчане найдутся.

Глава 6

— Что ж, пусть будет так, — согласился я на осмотр будущего фронта работ.

Ведь в это время — да и в наше тоже — честного человека, которому можно довериться, сыскать непросто. А чтоб ещё и грамотный попался — то и вовсе редкость.

Заехали, наконец, в Ростов. Я уже понемногу осваиваюсь в этом времени и не дичусь здешних порядков, хотя мне, человеку из будущего, многое до сих пор непривычно. Например, узкие улочки, булыжником вымощенные, местами в грязи увязшие после дождя, кажутся слишком тесными и кривыми рядом с прямыми шоссе моего века.

Добираемся до рынка, спешиваемся и идём, оставив Тимоху следить за лошадьми, по рядам. Здесь вовсю кипит жизнь, и сразу видно, что экономика Руси дышит полной грудью. Тут тебе и сукна из Москвы, и меха из Сибири, рыба и солёные огурцы с озера Неро. Тьфу, рыба с Неро, а огурцы… да где угодно растут. Звонко перекликаются торговки, предлагая товар, запахи рыбы, дыма и пряностей стоят густым туманом.

А вот знаменитая ростовская финифть. Я знаю, что когда-нибудь этот промысел станет гордостью города, но сейчас мастера сидят за маленькими лавками, кланяются редким покупателям и не подозревают, что их работы будут храниться в музеях.

Не спеша делаем покупки, а я попутно приглядываюсь к попутчикам. Сестрица моя местами скромна и благочестива, а вот уже орёт на торговку и чуть ли не вцепилась ей в волосья даже — не понравилась цена на какие-то платки. Хм… купила сразу полдюжины. Вот уж не поверю, что нет в её поклаже платка. Да и зачем ей этот, скажем так, невысокого уровня товар, более подходящий крестьянкам? А свистульки зачем, с десяток? Трубки и кисеты?..

О, кстати, а мне что для моего папиросного бизнеса надо? Смотрю, между лавками с мехами и финифтью стоит пара оборванцев с тюками махорки — они зазывают покупателей, выкрикивая:

— Табак, табак душистый! Курский, турецкий, кому по грошу щепоть, кому фунт!

Чуть поодаль старуха раскладывает кисеты и трубки:

— Подходи, добрый человек. У нас на всяк карман кисет, на всяк роток трубка найдётся.

Я приценился. Хм… махорки бы взять фунт-другой для пробы, да кисетов десяток. Ещё коробочки деревянные у коробейника можно заказать — вместо картонных пачек будут. Бумага вот беда: тут только писчая да книжная, толстовата будет.

Чёрт, не о том думаю… А ведь, похоже, подарки сестрица закупает! Неужто и впрямь дворню мою одаривать надумала, дабы выведать всё про меня? Ну что ж, флаг в руки: ей такого наговорят, что диву дашься. И главное, правду, не соврут.

Вот только незадача: второй месяц я в теле барина, и нового «меня» толком никто не знает. Да что там — я сам себя ещё до конца не понял. Молодое тело да горячая кровь шибко на разум действуют.

Хитра, ох хитра, Голозадова-старшая…

А вот Ермолай, вижу, в деньгах не купается. Курить не курит — и то хорошо: хоть в моём имении ничего не спалит. Купил себе лишь ножичек засапожный. Ну это понятно: без ножа нынче никуда, у самого два с собой.

Так, ладно, загадка со странными покупками разгадана — пора бы и в книжную лавку заглянуть… «ФедороФФ и сыновья». Во как, с двумя «ФФ» на конце! Купчина, видно, фамилией своей гордится — у местных-то она далеко не у всех имеется.

У Тимохи, к примеру, никакой фамилии и в помине не было. Когда ж паспорт ему выписывал, пошутил: дескать, будешь Тимофей Тимофеевич Черномырдин. Батя его, тоже Тимофей, видать, не мудрствуя, сына в честь себя назвал. А «Черномырдин» — оттого, что Тимоха в тот день весь в саже печной был, ну я и выдумал. По отчеству да к низшему сословию? Да плевать! Я тут барин — и мне решать.

Басовито звякнул колокольчик над дверью, возвестив о моём появлении, и из-за прилавка выглянул, наверное, один из сыновей самого ФедороФФа. Мордатый да важный. Поклонился, разумеется, — благородного человека во мне сразу признал. Но сделал это как-то с ленцой, без усердия.

Одет же он был франтовато: косоворотка вышитая бисером, подпоясана алым кушаком, чуб по моде на бок зализан, а сапоги — прям новьё, блестят кожей. Тут уж верно: хочешь оценить, насколько богат человек, гляди на обувь. Впрочем, и в будущем также: разве что вместо сапог ещё и на часы внимание обращают.

— Чего изволите? — невозмутимо спросил парень. — Вот есть новые газеты и журналы из Москвы. Правда, «Московский вестник» раскупили, там стихи уж больно хороши были — про Бородино. И что-то дамское, от чего оне млеют.

Я в изумлении выпучил глаза — похоже, слава моя впереди меня бежит!