Герой Ымперии - Валерий Масляев

– Вон, – кивнул он в сторону, – наставник по практикам: магистр Фонемо-Федоров, у него всегда слушают.

Магистр стоял на кафедре в небольшой аудитории и учил слушать паузу. Голос у него был бархатный, как кресло после приёма, а взгляд – мягкий, как утренний чай.

– В магии, – говорил он, – всё решает дозировка. Если передозировали буквами – получите писателей. Если недодали – словарь будет обижен. Если же дозировка верная – мир держится. Я не устану повторять: те, кто бездарно складывают буквы – станут писателями, а не магами. Это не укор – это путёвка. Просто им – в другую часть порта.

Я слушал – и кивал. В этот момент зашевелилась ниточка на моём запястье – «Ы» легонько царапнула кожу, как котёнок дверь. Я глянул на витраж над кафедрой: солнце пробилось сквозь буквы, и на полу, где резвились солнечные прямоугольники, встала тень в форме «Ы». Тень совпала с моей рукой – и мне показалось, что я слышу отдалённый щелчок: где-то далеко, в доме Коротконоговых, открыли очень старую шкатулку.

– Чувствуете? – спросил дворецкий.

– Чувствую, – сказал я. – Как будто меня позвали не голосом, а буквой.

Собственно, именно в эту минуту произошло то, что списывают на стечение обстоятельств. В коридоре вспыхнули сигнальные лампы, загремели сторожевые звуки, как если бы вся Академия вдруг решила чихнуть. Из стен выдвинулись механические почтальоны – тонкие, как правила поведения, и строгие, как чековая книжка. На их лотках – конверты, печати, ленты, повестки.

Один почтальон впился в меня взглядом и подкатил, держась идеального строя. Он протянул конверт тёмно-синего бархата. На печати – «Ы» и герб Коротконоговых. Под печатью мелко: «Протокол № 911».

– Герою Коротконогову, – пропел почтальон, – от Хранителя Кладовых Рода. Срочно. Лично в руки. Вслух.

Я сломал печать. Бумага пахла старым деревом и тем видом времени, который не спешит.

«Герой. Шкафы открылись сами. В Кладовой Трёх Усов – пусто. Семейная Азбука – в беспорядке. Печать «Ы» – треснула. Во дворе – люди. Не наши. У ворот – судебные приставы с повесткой «О передаче имущества в пользу кредиторов». Кредиторы – Перестрахновы. Требуют платежи по старым анекдотам. Приходи. Но не один. Принеси смех и мизинец. Хранитель».

– Это что? – спросил я, хотя ответ уже жужжал в висках.

– Это, сударь, – сказал дворецкий, – ваша глава IV, там вы раскидаете всех врагов юмором и одним мизинцем. Спорить бессмысленно, так придумал Автор.

В этот момент потолок дрогнул, и на витраже над кафедрой буква «Ы» треснула – не настоящая, стеклянная, но от этого треск был громче, чем если бы треснула сама Ымперия. Синие осколки смысла прошуршали по полу, и на секунду всем показалось, что мы стоим на сквозняке между домом и ничем.

Я уже шагнул к двери, как вдруг все механические почтальоны синхронно повернули головы на восток. Вдалеке – за стенами, за крышами, там, где дом Коротконоговых – вспыхнул столб чёрного света, тот самый арифметический, какой я видел на балу. Сверху на него легла скобка. И чей-то голос – сухой, ровный, убедительный – произнёс:

– Взыскание.

Я выдохнул – и шёпотом сказал в пространство, прекрасно зная, что Читатель меня слышит даже там, где Академия делает вид, будто увлечена своими делами:

– Дружище Читатель, держи мне спину: лайк и в библиотеку. Сейчас понадобится всё, что держится на смехе.

Я повернулся к дворецкому:

– Бежим.

И мы бросились в коридор – а навстречу из тени лестничного пролёта вышел старший Слиневинец, тот с веером-Уставом, и тихо сказал:

– Герой, есть ещё один приказ для вас. Дуэль. Сегодня же, у ворот вашего дома. Подписант – Ж. Пт. Чатский

И в этот миг коридор перед нами сложился в вопросительный знак.

Девятьсот одиннадцатый Коротконогов и славная битва мизинцем

Автор поморщился. Кажется, слишком часто упоминаются буквы, и все что с ними связано. Роман вначале протестовал, грозился пожаловаться Сюжету и даже умолял ради Читателя. Но, в итоге согласился, хотя и был в душе против.

Сначала заорал дом. Старые дома умеют кричать тише сирены, но слышно всем, кому надо. Из окон усадьбы Коротконоговых вылетели разом десять голубей-секретарей; каждый нес записку «Позор отменяется, начинается защита». Я с дворецким уже скакал в открытом ландо – кучер гнал так, будто ему обещали надбавку и бессмертие, если мы успеем до первого «взыскания».

У ворот стояли приставы в серых мундирах, у каждого на груди герб Суда и Сострадания (сострадание было перечёркнуто тоненькой бухгалтерской линейкой). Рядом – представители дома Перестрахновых: достойные господа, на лицах которых было написано «мы против риска, особенно если он чужой». Перед ними лежала кипа бумаг, скреплённых золотыми скрепками; каждая скрепка – как удавка на шее семейной легенды.

– Герой Коротконогов? – спросил старший пристав, глядя на меня взглядом, которым обычно смотрят на неявку.

– Он самый, – ответил я. – Задержался на вступительном в Академии – меня там пытались сгладить в форму.

– К делу. – Он поднял повестку. – По поручению кредиторов Перестрахновых предъявляем иск: «О взыскании за старые анекдоты». Основание: в лето восемьсот смешное ваш прапрадед, выступая на балу, рассмешил госпожу Перестрахнову до неприличия, чем нанёс ущерб её репутации серьёзности. Проценты набежали.

– Мы против веселья с начислением, – без тени улыбки подтвердил младший Перестрахнов. – С тех пор наш дом вынужден брать предоплату за уныние.

– Прекрасно, – сказал я. – Тогда предъявляю встречный иск: за злоупотребление серьёзностью и самовольный ремонт скуки на чужой территории.

– Так в регламенте не записано, – обиделся пристав.

– Зато записано в истории, – вмешался тихий голос Хранителя Кладовых. Он вышел из тени, худой, как восклицательный знак на диете, с ключами, звякающими как дальняя кавалерия. – Герой, кладовые открылись сами, печать треснула, Азбука в беспорядке, а во дворе чужие люди – составляют опись улыбок.

Мы прошли через арку, и я увидел картину: на траве – весёлые сундуки пусты (они умеют хохотать, когда их открывают свои), на столе у пристава – реестр радостей за столетие, а у колодца – двое хмурых клерков везут тачку с надписью «Похищенная самоирония». В глубине двора торчал памятник Букве… (стоп, меньше букв) – памятник семейной упрямости; на пьедестале строго: «Мы коротконоги, зато быстры мыслью».

– По какому праву? – спросил я.

– По праву не рисковать, – ответил представитель Перестрахновых. – Мы изымаем всё, что может внезапно веселить. Веселье склонно к форс-мажору.

– А долг? – спросил я.

– Долг – это когда вам скучно, но надо.

Я оглянулся на дворецкого. Он кивнул: мол, пора действовать. Я поднялся на крыльцо, где висела семейная доска объявлений: «Не наступать на предков», «Пауки кормлены», «Ключ от тайника