Герой Ымперии - Валерий Масляев

под третьей ступенью слева, если считать справа». Под доской – медный гонг. Я взял молоточек и ударил один раз – ровно настолько, чтобы соседи из прошлого услышали.

Слуги высыпали из всех дверей. Это было войско не из штыков – из обычной жизни. Повар с половником и тремя обидами наготове. Садовник с секатором, уверенный, что любая ветка враждебна, пока не подстрижена. Горничные верхом на метлах, легкие, как кометы в гостиной. И старый ездовой медведь Гаврила – символ рода, больше похожий на движущийся ковёр с мнением.

– Господа приставы, – сказал я громко, – вы пришли описывать имущество, но забыли описать лицо дома, а лицо – это люди. Они в залог не сдаются.

– Нас интересуют объекты, – сухо ответил старший.

– А мы – субъекты, – сказал повар и ударил половником о котёл так, что у трёх Перестрахновых случилось знакомство с эхом.

– По правилам, – вмешался младший Перестрахнов, – перед попыткой сопротивления сторона Коротконоговых обязана огласить основание права на героизм.

– Основание простое, – сказал я. – Я – девятьсот одиннадцатый Коротконогов. До меня – рано. После меня – поздно. Значит, мне.

Автор вновь поморщился: «я» два раза подряд – некрасиво. Зато, девятьсот одиннадцатый наследник – мощно.

Хранитель кивнул и поднял над головой старую пластину с цифрами; солнце сквозь неё нарисовало на моей груди 911. Приставы хотели спорить, но цифры в воздухе имели обычай убежать от аргументов.

– Ладно, – устало сказал старший пристав. – Валяйте свой героизм. Только коротко – у меня план по взысканиям.

Я шагнул к центру двора, где некогда ставили летние шахматы, и кликнул голосом, которым зовут не людей, а внимание.

– Дом Коротконоговых, – сказал я, – просыпайся.

Выслушав, дом встал. Я понятно выражаюсь? Старый дом умеет подняться на пол-ладони, чтобы стряхнуть пыль веков и дать понять гостям, что сегодня они не хозяева. Толпа притихла. Где-то за кухней сам собой закипал самовар. У садовника в руках секатор вырос до размера тяпки.

Вперёд выступили враги и завистники рода – человек двадцать: двоюродные и троюродные, те, кто родство хранит в кармане, как мелочь. Каждый взял с собой по обиде и намерению. Несколько нанятых бравых кавалеристов из частной стражи Перестрахновых отмеряли землю шагом – ленивым, но злобным.

– Поединок без крови, – предупредил я. – Дом не любит пятна.

И тогда я поднял мизинец. Да-да, мизинец правой руки – строгий, как указатель на ошибку. Родовая тренировка – у нас детей учат не кулаком махать, а мизинцем показывать, где чушь. Это обиднее и полезнее.

– Комбинация «мизинец и слово»! – объявил повар, как судья на стадионе.

Подхожу к первому завистнику – длинный, как очередь за правдой. Он уже раскрыл рот, чтобы прочитать мне наставления. Я мизинцем – раз – слегка касаюсь пуговицы на его сюртуке и говорю:

– «Ну-ка дышим честно!»

Сюртук сжался и стал на размер меньше; из него вышла большая часть самоуверенности. Господин сел на траву и задумался о жизни без мнения.

Второй шёл на меня боком, как заметка на газетной полке. Я мизинцем – два – постучал по козырьку его фуражки:

– «Глядите прямо, а не туда, где выгодно».

Козырёк развернулся к небу, а вместе с ним и взгляд. Человек увидел облако в форме совести и ушёл с ним поговорить.

Третий хмыкнул:

– Магию прячешь в пальчиках?

– Нет, – ответил я. – Магию прячу в паузе между жестом и словом. Ты слушай.

Три – едва тронул его локоть и сказал:

– «Помни: у чужой вины нет карманов».

Из всех его карманов высыпались оправдания. Он побледнел и тихо присел рядом с первым – собирать себя по пунктам.

Четвёртый был штабс-офицер частной стражи – красивый, как правило, применённое к другим. У него на трости сидела латунная змея. Он ухмыльнулся:

– Коротко, говоришь? Я люблю быстро.

– Тогда четыре. – Я коснулся мизинцем его трости и произнёс:

– «Если правила играют против тебя – смени игру, а не правила».

Трость сама вежливо отодвинулась от его руки и, постукивая, ушла в сторону искать достойную игру. Штабс-офицер остался с пустой ладонью и сложным детством.

Толпа загудела. Гаврила-медведь сел рядом со мной, как сторожевой аргумент. Пристав попятился: план по взысканиям таял на глазах.

– Пора взяться за тебя серьёзнее, – прошипел младший Перестрахнов и щёлкнул пальцами. Из-за его спины выкатываются три гружёных счётовода – железные тележки с мордами, напудренными мукой бухгалтерии. На бортах – надпись: «Залог». На щитах – «Не улыбайся». Каждая тележка тянет цепь, а цепь идёт к моему дому.

Я мизинцем (пять) щёлк по цепи, как по нотной струне:

– «Это не ваше».

Цепь расплелась в звенья и, как бусины, рассыпалась по двору – слуги с визгом радости собрали их в гирлянды и повесили на яблони.

– Хватит! – взвился старший Перестрахнов. – Вызвать коллектора метафор!

С краю двора, где тень гуще, выплыл человек-реестр. На нём не было лица – только графы. Он говорил шуршанием:

– Обязательства. Пункты. Подпункты.

– Вот этот неприятный, – шепнул мне дворецкий. – Он списывает смех в издержки.

– Уважаемый реестр, – обратился я, – вы достопочтенный документ, но у вас нет подписи света.

– Не требуется, – прошуршало оно.

– Тогда шесть. – Я тронул мизинцем угол его «лица»: – «Под документом без света подписи читаются как отказ».

Графы поблекли. Реестр дрогнул: его буквы (простите, меньше букв!) – его строчки посыпались, как первый снег. Он отступил в тень: без света он слаб.

– О-о, – сказал Хранитель с удовлетворением. – Это прямо как при вашем дедушке: одной фразой снимают арест с радости.

В этот момент у ворот поднялся ропот. Соседи – половина Смехограда – подтянулись посмотреть, как один мизинец держит натиск кредиторской армады. Появились и родственники из дальних ветвей. Они всегда появляются, либо, когда пахнет пиром, либо описью имущества. В их глазах прыгали надежды – каждого хотелось обнять и отправить по домам, чтобы не мешали.

– Граждане! – выкрикнул пристав. – Вы присутствуете при законном действе «Взыскание».

– А мы – при обратном, – ответил повар. – «Возвеселение».

Смеялись уже многие. Даже няня у перил, которой по уставу положено хмуриться, улыбнулась, и из её фартука выпала смешинка – маленькая, лучик смеха на пять минут. Дом Коротконоговых подтянулся ещё на пол-ладони – ему понравилось.

– Упрямитесь? – холодно осведомился старший Перестрахнов. – Тогда мы официально вызываем на дуэль ваше право на дом. Место – у ворот. Время – сейчас. Оружие – аргументы. Судьи – пристав и собственноручно подписавшийся представитель Ж. Пт. Чатский.

Толпа втянула воздух. Имя прозвучало, как запятая перед приговором. На крыльцо, не торопясь, вышла фигура в аккуратных очках. Он не улыбался – экономил. Под мышкой – тонкая