Жена главного советника. Клинок Мугунхва - Ирина Ардо

Джэ Ён опустил голову, его пальцы сжались в кулаки.

— Он не вернётся, — сказал брат. — Но его имя — с нами. И его поступок. Он дал нам время и показал, что мы вершим правое дело. Хван Джи Мин боролся за будущее Чонгхона.

Я кивнул. Горло сжало так, что говорить стало трудно.

— Мы отплатим, — выдохнул я. — Всем, кто посмел пролить его кровь. Всех, кто посмели считать себя вершителями судеб. Потомки запомнят имя Хвана Джи Мина — не как мятежника, а как героя.

Ветер взвыл между деревьями, словно повторяя за мной. Лица солдат вокруг были мрачны, но твёрды. Они видели смерть. Почувствовали цену.

Теперь эта война — не просто борьба за трон. Это долги. Клятвы. Боль, запечатанная в сердце.

И каждый шаг вперёд отныне будет шагом по их памяти.

Скорбь повисла над лагерем, как саван.

И всё же, когда мы понесли его тело прочь, чтобы подготовить к достойному погребению, я почувствовал нечто новое. Нечто, что горело в груди ярко, пугающе — и несло в себе силу.

Мы не сломлены.

Мы не склонили головы.

С этого дня мы не просто идём — мы взметнулись, как клинок, выкованный болью и обнажённый для мести.

ГЛАВА 34: Самый тёмный час

Мён Су

Я очнулась, почувствовав, как боль протянулась по телу длинной огненной стрелой. Холодные простыни казались чужими. Медленно, словно заново учась жить, приподнялась, с усилием повернув голову.

Там, в углу, — мягкая тьма. И страх. Запах крови и крепкого отвара ощущался с каждыс вдохом. Я закрыла глаза и пробормотала имя:

— Джи Мин…

Раненое тело ныло. Я ощупала раны — на лбу, щеке, руках. Я не хотела больше их чувствовать, но они были частью меня. Одежда прилипла к телу, влажная в местах, где под бинтами ещё оставалась кровь. Каждое движение отзывалось болезненным эхом. Боль не отпускала — но и не давала уснуть.

В дверь постучали. Осторожно, как будто боялись спугнуть дыхание. Тёплый щит факельного света, приглушённые голоса — и странное покалывание тревоги на коже. Кто-то прошёлся за порогом. Два силуэта — один повыше, другой хрупкий, но знакомый.

— Госпожа, — прошептали. Узнала сразу: Вон Ён. Осторожная, будто боялась, что голос её ранит меня сильнее, чем порезы.

Я попыталась ответить, но горло пересохло. Только кивнула. Брови её чуть дрогнули, она медленно вошла и села рядом, не касаясь — просто присутствовала.

— Простите, что разбудили. Но… вы должны знать. Он… его нашли. Господин уже в лагере.

Сначала слова не уложились. Будто услышала что-то на чужом языке. Потом внутри что-то осело.

— Нашли? — голос чужой, хриплый.

Вон Ён слабо кивнула. Помедлила и добавила:

— Они… они хотели подождать, но… подумали, что вы захотите проститься. Пока… пока не поздно.

Я с трудом перевела взгляд на неё. Мир плыл, дрожал. Вон Ён выглядела измотанной: серые круги под глазами, волосы слиплись от пота и слёз, руки дрожали.

Хрупкая надежда на то, что мне всё привиделось, рассыпалась прахом.

— Мы подготовили всё, как надо.

Я кивнула. Пальцы онемели, глаза всё ещё отказывались плакать. Не потому, что не хотелось — просто не получалось. Как если бы тело отказалось признавать то, что случилось.

Через мгновение в комнате появилась Дама Хон — строгая, спокойная. Принесла чистую одежду, воду, отвар. Она не сказала ни слова, просто посмотрела на меня, как мать на ребёнка, которому предстоит слишком взрослое испытание.

— Поможем, — только и сказала она, уловив моё состояние.

Они вдвоём подняли меня — аккуратно, чтобы не задеть свежие ссадины. Влажная ткань сорвалась с ног, холод прошёл по позвоночнику, но я даже не вздрогнула. Всё было приглушённым. Как будто происходило с кем-то другим. Я позволила им сменить одежду, переобуть, умыть лицо. Не потому, что хотела — потому что это нужно было сделать.

— Вы готовы, госпожа? — тихо спросила Вон Ён, стоя у двери.

Я посмотрела на неё. И только теперь осознала, что стою.

Не готова. Никогда не буду. Но выбора мне не оставили.

Небо нависло над лагерем тяжёлой серой пеленой. Снегопад прекратился. Только тишина, плотная и вязкая, будто сам воздух боялся нарушить чужую скорбь.

Я шла медленно, опираясь на руку Дамы Хон. Каждый шаг отзывался в ранах, но боль в теле была ничто по сравнению с той, что давила изнутри. Тупая, оседающая — как камень, как груз, который нельзя ни сбросить, ни понести.

Слева и справа — шеренги мужчин. Ни одного знакомого лица или кого-то, кто знал Джи Мина. С опущенными взглядами, лица спокойные, закрытые. Здесь никто не плакал. Но молчание их было тяжелее любого крика.

Вместо гроба — доска, покрытая плотной тканью. Её несли четверо. Я подошла ближе и откинула ткань с лица, чтобы убедиться, что под этой тканью лежит он. Мой брат. Ещё недавно — тёплый, живой, всегда весёлый. Теперь — тишина, под которой не дышит ничто. Маска смерти, сковавшая его черты, привела меня в неописуемый ужас. Крик рвался из горла, однако так и застрял там.

Дама Хон крепко держала мою ладонь. Мы не говорили ни слова. Вон Ён шагала рядом, чуть поодаль, как будто боялась нарушить хрупкое равновесие, в которое я вцепилась изо всех сил.

Я не плакала. Не могла. Слёзы будто высохли ещё тогда, в расщелине. Осталась только пустота, и в ней — гул. В нём тянулась вся моя внутренняя речь, все несказанные слова, все бессмысленные «если бы».

Каждый удар пятки о землю казался слишком громким. Каждый вдох — слишком длинным. В груди — ком, острый и неподвижный. Я глотала воздух, стараясь не закашляться. Не упасть.

Похорон не готовили заранее. Всё было просто. Земля, прикрытая снегом. Узкое место, выкопанное на краю лагеря, где солнце бы бывало днём. Доску аккуратно положили в землю — и я вздрогнула от звука, будто это скрипнуло что-то во мне.

Не было речей. Не было пышных фраз. Только Бён Чхоль коротко кивнул. И Чжэ Сан рядом с ним сжал губы, не поднимая глаз.

Когда мужчины отошли, я вдруг поняла: всё. Больше я его не увижу. Ни лица, ни рук, ни этого резкого, но всегда честного взгляда. И хотя я уже знала это — теперь осознала. Всё случилось по-настоящему.

Земля ударила в ткань глухо. Первый комок. Второй. Я хотела попросить: не засыпайте его, не так быстро! Подождите!