Чистое везение - Марьяна Брай

— Правда это, Лена. Чистая правда, и человека этого вам не победить. Только делом доказать. Работать много придётся…

— А мы и работаем, Фёкла, работаем. Как рабы на галерах: от рассвета и до заката. А ты говоришь сейчас, будто на картах раскладываешь и читаешь их. Лучше прямо скажи, буду благодарна. Сама знаешь: я не болтлива. Тем более, когда вопрос касается семьи.

Мачеха моя, то ли услышав о семье, то ли внутренне борясь с желанием или нежеланием доверить мне некую тайну, вздрогнула. Веки её задрожали.

— Я просто знаю, Леночка, и больше ничего сказать тебе не могу, — она поправила на плечах плащ и еще сильнее в него укуталась.

— Ладно, Фёкла, пытать не стану, да только ты сама должна знать, что две головы лучше. Я вот тоже… просто знала, что усадьбу должны сжечь… а ты…

— А я, — глаза молодой женщины все больше округлялись.

— А ты говоришь иногда словами, которые только я понять могу. И в этом мы похожи. Может… мы обе знаем что-то? И пора, может, в этом признаться?

— Мне пора, Леночка. Скоро мои проснутся. Вопросов не оберёшься, — она засуетилась. И когда я сошла с коляски, окликнула меня, будто вспомнила, и передала корзину, стоявшую до этого возле её ног.

— Как знаешь, Фёкла, как знаешь. Только вот ты, не говоря ничего, ещё больше утвердила меня в моём мнении, — я улыбнулась, она ответила тоже улыбкой и поторопила кучера отправляться обратно.

В последний момент я поняла, что кучер не из людей Степана. Не тот, кого отец отправлял за мной раньше и с которым в прошлый раз приезжала Фёкла.

— Хороша родня, — Никифор, как ребенок, ждущий мать с сумкой у двери, смотрел на мою корзину с особым вниманием.

Не склонная к разговорам, сунула в кладь руку и вынула первый попавшийся пирожок.

— Остальное потом тебе парнишки принесут. Поделю на вас пятерых, — пообещала я.

— Буду ждать с нетерпением. Случилось чего, Елена Степанна? Больно вид у вас горестный, — не унимался сторож.

— Хорошо всё, Никифор. Не выспалась, наверное. Пошла мальчишек будить: надо оставшуюся рассаду на рынок отнести, продать. Они шустрые, дело знают. А я по холодку в огороде поработаю.

— Ну, с Богом, с Богом! Только сначала перекуси, а то прозрачная, как стекло, — уже за моей спиной добавил Никифор с полным ртом.

День потёк своим привычным потоком. Я только успевала поднять голову, чтобы мысленно отметить время обеда, а затем и ужина. Но огород и, конечно, баня радовали безумно! Ульяна, подруга Натальи, хорошо справлялась, но мне тоже хотелось заниматься “банными” делами.

Да и во время работы я могла отмечать для себя недостатки нашего предприятия. Поэтому мы решили настроить график, в котором было место и мне. День собиралась работать с Ульяной, потом они работали вместе. Третий день я работала с Натальей. Четвертый они снова работали вместе. Так у меня получалось парить местных купчих через день.

Мои две помощницы не очень-то обрадовались, что у них будут выходные: не хотелось терять заработок. Ведь те копейки, что они получали, были большим подспорьем в семье. Заработанное я выплачивала после каждой смены: мне нужно было знать, сколько останется “чистыми”, ведь дельной бухгалтерии у нас пока не было.

Со следующей недели в приготовленных моими азартными помощниками стенах начинал работать плотник. А они, поняв, что это возможность продолжить освоение ещё одной части склада, принялись за очередную грязную работу с огромным рвением.

Жизнь кипела ровно до того момента, когда ближе к вечеру четверга Никифор пришел за мной в столовую, где мы обсуждали с Варварой необходимые покупки.

— Я… — замялся Никифор, да так, что аж присел напротив нас, тяжело вздохнув, — я наврал там… — он мотнул головой в непонятном направлении.

— Никифор, ты давай или говори, или не мешай. У нас дел невпроворот. Надо узнать ещё, кто мясо солёное продаёт. А то останемся опять ни с чем, — Варя отмахнулась от него, как от назойливой мухи, продолжая считать наш невеликий бюджет.

— Тама к Елене приехали…

— Ой, Фёкла, наверное, — я подскочила. Но когда проходила мимо сторожа, он схватил меня крепко за запястье, не вставая с лавки.

— Нет. Тама, эта… игуменья Агафия явились. Сама и ишшо кто-то с нею, — он, наконец, выпалил всё, и я, поняв, что гости эти не обещают ничего хорошего, села рядом с Никифором на лавку.

— Ты сказал, что наврал? — вдруг вспомнила я первые слова сторожа.

— Я ей наврал. Сказал, мол, ты уехала куда-то, а вернуться, мол, сегодня должна была. Вот она меня и отправила за барином. А я ответил, мол, барин наш в Петербургах. И, мол, кады вернётся, не разумею. Не сказал, что Николай Палыч чичас его замещает. Вот. Того, значит, всё вроде.

— Молодец, Никифор. Нам сейчас не до них совсем! — я улыбнулась и погладила Никифора по руке, которой он всё ещё сжимал мою.

— Я пойду, пока барин не увидел у ворот карету её. Благо, они сейчас в залах урок ведут. Окна в сад… — размышляла вслух Варя, потом отложила бумаги и мелочь, рассыпанную на расстеленной Дуняшей скатерти.

— А если они меня ждать станут? Или мальчишки выбегут, или… — я чувствовала, что время моего покоя закончилось. Зачем я нужна была игуменье — большой вопрос.

— Елена, некого нам бояться. Усадьба под надзором, силой тебя никто не вытащит. Да и гумага та у тебя имеется, — Дуняша заметила, наверное, как я дрожу. Но сильнее всех это чувствовал Никифор.

— Николаю Палычу надо всё рассказать. Я так разумею, Елена! Власть в этом доме теперь на нём. Лучше от нас пусть узнает про врагов наших, чем потом ему кто-нибудь чего напоёт. Вот в чём правда, бабоньки, и можете меня ругать, но я после того, как эта божья невеста уедет, так и сделаю. Он хоть и чудаковат, а мужик хороший, сердечный. Помягче Кирилла Иваныча будет… — Никифор говорил очень уверенно, и я не сомневалась, что он так и сделает.

— Лучше мне самой, Никифор. Спасибо тебе за всё, но это моё дело и мои проблемы, — ответила я и встала. Но неожиданно почувствовала на плече ладонь, которая, надавив, усадила меня назад.

— Нетути у тебя больше своих дел, Елена. У нас тут все дела наши общие. Сиди, я сейчас сначала до игуменьи, а потом к Николаю Палычу. И только после этого вы будете с ним разговаривать, — я с некоторой радостью узнала в смягчившейся в последнее время чувствительной женщине ту самую — строгую и колючую экономку, которую