Кай из рода красных драконов 2 (СИ) - Бэд Кристиан

— Красава! — похвалил я Бурку. — Но учти — шарик этот у нас последний, и потому мешок колдуна пострадать не должен. Нужно будет и тварь прикончить, и ценную шкурку её не попортить, понял?

Волк радостно закивал.

Сообразив, что страшному колдуну теперь точно хана, Бурка аж задрожал весь от предвкушения драки.

— Ну что, вперёд? — предложил он.

— Подожди! — велел я. — Сначала разведка и чёткий план. Чтобы минус одна колдунская сволочь, мешок с добычей, и ни одна ворона ничего подсмотреть не успела!

Бурка белкой вскарабкался на сосну. А когда он спустился и рассказал, что увидел, я сжал зубы и схватился за нож.

Но в бой мы не бросились. Уселись у сосновых корней и стали раскладывать камешки, прутики и травинки, планируя атаку.

Щас мы покажем колдуну, кто в наших горах хозяин. Блокпостов понаставили, понимаешь. Твари.

Глава 5

Блокпост

Я смотрел на Бурку, нетерпеливо роющего землю ступнёй в кожаном, очень хорошо сшитом сапоге (стянул, наверное, в деревне), и жалел его.

В этом мире каждая костяная бусина на сапог нашивалась вручную, каждое слово должно было быть кем-то сказано, каждая истина — проверена на себе. И потому народ здесь по-детски доверчив.

Вот сказал я волку, что со спины нападать можно — и он мне поверил.

Конечно, в данном конкретном случае, когда против двух мальчишек — три воина и колдун — мужеством было напасть даже со спины. Но как объяснить это пушистому остроухому бандиту?

У него были свои моральные устои и доблесть своего племени, а я их ему поменял. Он мне верит, он ел у меня из рук. Поверил и в то, что существует доблесть другого рода, засадного.

Доблесть слабых, что вынуждены защищаться всем, чем умеют.

Но как он, неопытный подросток, будет потом применять это знание?

— Ты всё запомнил? — спросил я хмурясь.

Бурка кивнул и стал снимать сапоги.

— Я всё сделаю, как ты сказал, — он сбросил кожаную рубаху, и я увидел, что шрам на его груди всё ещё воспалённый, красный.

— Соберись, — предупредил я. — Работаем тихо, быстро, без лишних эмоций. В таких делах выигрывает тот, кто спокоен.

— И против колдунов?

— Против них — особенно.

— Я спокоен! — выдохнул Бурка. И повторил для верности: — Я спокоен-спокоен-спокоен-спокоен-спокоен!

— В драку не кидайся, жди сигнал! — повторил я строго. — Иначе — или я тебя зарублю под горячую руку, или колдун чем-нибудь шибанёт!

— Да понял я, понял!

Я покачал головой: понял он, ага, так и приплясывает на месте, волчара нетерпеливый.

— Иди, — велел я. — Ты начнёшь первый. Потом знак подашь, как договорились.

Бурка кивнул и попросил:

— Отвернись!

Стесняется он меня, надо же.

Я отвернулся, конечно. Уставился на небо.

Часы бы какие-то? А то — только и понимаю: перевалило за полдень. И очень сильно уже перевалило. Но ещё не вечер, не-ет.

Издалека донёсся волчий вой, и я обернулся.

Одежда Бурки была аккуратно сложена стопочкой под кустом акации. Я поднял её и запихал поглубже в куст.

Потом снял сапоги, вырезал ножом квадратик травы, плеснул на землю воды из фляжки, потоптался ногами. Подумал — и по лицу провёл грязную полосу.

Снял и припрятал под куст мешок и свою «лишнюю» одежду. Оставил штаны да рубаху, которую безжалостно разорвал по вороту.

«Бедный заяц, попал в переделку», — усмехнулся я и стал выбираться на караванную тропу.

Солнце палило безжалостно, а мы с Буркой шли по тенёчку, потому я тут же вспотел, и прилипшие ко лбу волосы довершили образ.

Парнишка-замарашка, босой, безоружный — безобиднее некуда, верно?

«Блокпост» прятался за изгибом тропы.

Там ледник потерял здоровенные камни — десятка два, не меньше. И в тенёчке самого здоровенного расположился колдун, а чуть подальше — воин, три рассёдланных волка и три десятка совсем молоденьких девушек.

Мы с Буркой так и не поняли, почему все девушки неподвижно лежали на траве? Вроде бы живые — иначе, зачем колдун постоянно гонял воина проверить, целы ли пленники? Но совсем не двигались — почему?

Понятно было, что девушек набрали по ближним деревням. Понятно — зачем. Видно, заскучали воины терия Вердена без женской ласки.

Но почему пленницы вели себя как полумёртвые? Опоил их, что ли, чем-то колдун? Усыпил?

Волк снова завыл, на этот раз совсем близко.

Ездовые его сородичи заволновались, один так и вообще начал хлопать крыльями и скулить, словно мама его домой позвала.

Я уже знал от Бурки, что одомашненные волки — по разуму — словно малые дети. Привязываются к людям, не агрессивны, если специально не учить их бросаться на двуногих или сородичей.

Но зов своей, «людской» стаи, волки всё равно помнят. И уважают диких волков, как старших сестёр и братьев. Даже побаиваются.

Только безбашенные сородичи Кая отваживались ловить диких волков. Потому что умели метко бросать арканы и знали главную хитрость — стянуть дикарю морду, чтобы не мог даже рычать на обидчиков.

Да и то им чаще всего попадались «белые» — одичавшие, но в прошлом домашние звери. Более мирные и покорные человеку.

Дикари и похитрее, и летают быстрей. Уязвимы только кормящие волчицы с волчатами. Этих и выслеживать не надо — их гнёзда видно издалека.

А Бурка мой как попался? Сам сплоховал. Слишком далеко забрался на территорию диких «человеков». Тут его и поймали. Подло, из засады! (Это он сам так выразился.)

А я, зная любопытство юного человеко-волка, решил, что увлёкся он чем-нибудь, бдительность потерял. И получил петлю на свою хитрую морду.

Домашние волки продолжали нервничать. Бурка был близко, от него несло зверем, да и словечки всякие детские ездовые звери всё ещё помнили.

Бурка не просто выл, он говорил с ними, подбирая слова попроще.

— Иди, успокой их! — крикнул колдун воину, что осматривал пленников.

— Да я уже ходил! — начал отнекиваться тот. — Иди и сам посмотри! Колдун ты или мешок с салом? Может, зверей кто-то околдовал? Глянь, чего они бесятся?

И тут я вывернул из-за камня и плёлся по караванной тропе, загребая ногами, словно очень устал.

Тропа была неширокой и извилистой — то и дело огибала камни. Трава была кое-где выбита до песчаной земли. Уазик бы сейчас — самое то. Или буханку.

Я не спеша прошлёпал мимо колдуна, но он на меня даже и не посмотрел. Встал, ругаясь, и поплёлся к волкам.

Мешок у него был, и немаленький. Это хорошо, что он его у камня оставил.

Воины — двое стояли поперёк тропы, словно документы собрались проверять, — тоже скользнули по мне ленивыми взглядами. И останавливать не стали.

Неинтересный я был путник — мелкий, нищий, грязный.

Пришлось остановиться самому.

— Дяденьки, дайте лепёшку! — попросил я жалобно. — Два дня ничего не ел!

— А ну, брысь отсюда, щенок! — «Дяденька» уставился на меня неласково.

Ага, щас. Я сделал вид, что рад и такому вниманию, и подался к воину, заговорившему со мной, пытаясь ухватить за рукав.

— Лепёшку! Самую маленькую корочку!

— Да ты знаешь, сколько сейчас стоит ячмень? — разозлился «дяденька», отталкивая меня.

Я шлёпнулся на дорогу.

— А что такое «стоит», дяденька? — спросил я ещё жалобней.

— Во, дикари! — рассмеялся второй воин, что не участвовал в нашем диалоге, и подошёл поближе, посмотреть на меня, уродца.

— Вот, гляди парень, — он развязал мешочек на поясе и вынул, блеснувший серебром неровный кругляш. — Вот деньга. У кого есть деньга — тому дадут поесть, у кого нет — тому не дадут.

Я вскочил.

— Какая красивая!

— Пшёл вон, дикарь! — рассмеялся воин и подался вперед, чтобы оттолкнуть меня.

Этот стоял удобнее. Да и второй был достаточно близко.

Я выхватил у него из-за пояса знакомый уже изогнутый однолезвийный меч. И следующим движением разрубил его хозяина почти пополам.