Император Пограничья 25 - Евгений И. Астахов
Залп.
Сотня молний-стрел, каждую из которых Эстлунд закрутил в штопор аэромантией. Стрелы летели по спиральным траекториям, оставляя дымящиеся винтовые следы, и вошли в металлическую решётку, распределившись по тысячам проводников одновременно. Из каждого проводника через солёный лёд ток вошёл в Хлада. Не один удар — тысяча. С каждой стороны, с каждого ракурса.
Вокруг Абсолюта расцвела серебристая паутина, похожая на ювелирную филигрань размером с городской квартал. Металлическая сеть вспыхнула синим, между узлами заметались разряды, образуя подобие нервной системы из чистого электричества. Велеславский непрерывно сжимал решётку, уменьшая радиус, увеличивая плотность контакта, и в центре запульсировал ослепительный кокон из непрерывно скачущих молний. Зрелище было бы красивым, если бы я смотрел на него со стороны, а не стоял на поле боя.
Электричество прошло по некроэнергетической ткани и ударило по нервным узлам, связывавшим три торса воедино.
Правый торс Хлада дёрнулся. Ледяной луч ушёл в молоко — рефлекс, не воля, судорога повреждённого нервного узла выбросила его на два метра левее цели. Левый торс потерял ноги на секунду.
Хлад споткнулся.
Существо, которое двигалось с нечеловеческой точностью, впервые за весь бой запнулось, как пьяный матрос на лестнице. Я запомнил. Связь между торсами бьётся электричеством. Хорошо.
Контратака прилетела сразу. Ледяные шипы веером во все стороны, решётка Велеславского разлетелась в куски. Осколок чиркнул старика по предплечью, кровь потекла по запястью в рукав. Строганову, который уходил вправо, досталось по скуле, лицо залило моментально. Токугава исчезла, ускользнув молнией, и материализовалась в двадцати метрах левее, присев на корточки и тяжело дыша. Остальные уклонились или поставили щиты.
— Кислотный саван! — скомандовал я. — НЕ СПАТЬ!
Рана от Маяка оставалась главной уязвимостью Хлада: единственное место, где некроплоть отказывалась регенерировать. Абсолют наращивал вокруг неё уплотнённые слои мышечной ткани, валик за валиком, как рубцовую ткань, и нужно было расковырять рану до того, как Хлад запечатает её окончательно. Чередование связок, не дающее врагу перехватить инициативу, в этом и состоял замысел: электричество, кислота, огонь, каждый удар непохож на предыдущий.
Де Монтескьё работал с воздуха. Шуйский нёс его на потоках сжатого воздуха, и пара кружила над Абсолютом на бешеной скорости, не зависая ни на секунду. Молодой аэромант получил приказ ценой своей жизни обеспечивать мобильность эфироманта на протяжении всего боя, фактически таскать и себя, и француза над землёй, не останавливаясь, потому что неподвижный Реми — мёртвый Реми.
Француз подавил участок ауры Хлада — не точку, а полосу шириной в три метра, от поверхности торса до раны от Маяка. Эфиромант продавил в некроэнергетическом щите брешь, сквозь которую чужая магия могла добраться до плоти Абсолюта беспрепятственно, и на теле Хлада проступил тусклый серебристый прямоугольник: там, где Реми выжег ауру, воздух словно остекленел. Этот «коридор» держался четыре секунды. Кровь из носа у эфироманта пошла на второй, красная полоса потянулась по подбородку и закапала на ворот. Де Монтескьё стиснул зубы и не дрогнул.
Четыре секунды — целая вечность, если знаешь, что с ними делать.
Бхатт метнул сквозь брешь два заклинания одно за другим, и руки алхимика мелькнули так, будто он разбрасывал семена на пашне. Первое расплескалось по обнажённой мускулатуре внутри раны маслянистой плёнкой, которая тут же впиталась, утягиваясь в глубину, растекаясь по волокнам некроплоти, затекая в каждую щель и каждый просвет между мышечными пластами. Второе повисло в воздухе вокруг раны мерцающим зеленоватым облачком, безобидным на вид, как утренний туман над болотом.
По отдельности оба заклинания были безвредны. Вместе они ждали искры, которая не заставила себя ждать…
Жезл в правой руке Берлинского Феникса, левая направляет поток, и воздух между облачком Бхатта и раной Хлада раскалился в одно мгновение, точечно, ювелирно, как прижигают рану калёным железом. Зеленоватый туман вспыхнул. Пламя лизнуло маслянистую плёнку, впитавшуюся в некроплоть, и та обратилась кислотой, которая пожрала мускулатуру изнутри, из глубины, из капилляров и волокон, разъедая ткань быстрее, чем Хлад успевал осознать, что происходит. Клара не стала ждать.
Пока кислота прогрызала дорогу, баронесса вколотила в распахнувшуюся рану огненный удар такой плотности, что пламя сжалось в белую точку, как жало сварочной дуги. Температура в месте контакта перехлестнула все мыслимые пороги: некроплоть не успевала загореться, она сублимировала, переходя из твёрдого состояния в газ мгновенно, минуя жидкую фазу, и от тела Абсолюта повалил густой чёрный пар, в котором плясали оранжевые искры.
Смотреть на эту вспышку было практически невозможно, и уже через долю секунды край раны горел синим пламенем — знак того, что регенерация заблокирована.
Рана от Маяка увеличилась вдвое, и в ширину, и в глубину. Кислотный гель сожрал рубцовую мускулатуру, которую Хлад наращивал сутки. Удар Фон Герсдорф буквально сублимировал некроплоть, испарив её на глубину нескольких метров. В глубине раны проглядывали рёбра одного из торсов. До общей полости с сердцем и кристаллом ещё далеко, зато направление задано.
Хлад заморозил поражённый участок до температуры, при которой кислота потеряла активность, и тут же ответил. Направленный луч холода ударил в позицию Клары. Баронесса подняла огненный щит, два потока аннигилировали друг друга, ударная волна отбросила пиромантку на три метра. Клара приземлилась на ноги, устояв, и стиснула зубы так, что побелели скулы. Однако луч, прежде чем раствориться в щите, лизнул ей левое предплечье. Кожа от запястья до локтя побелела мгновенно, пальцы перестали слушаться. Баронесса молча прижгла обмороженную руку собственным огнём, чтобы восстановить кровоток. Воздух вокруг её кулака задрожал от жара, а лицо не изменилось ни на йоту, и в этом была вся Клара фон Герсдорф.
Де Монтескьё, израсходовавший бо́льшую часть резерва на подавление ауры, обмяк в руках Шуйского. Кровь заливала ему подбородок из обеих ноздрей, и глаза эфироманта блуждали, не цепляясь ни за что. Молодой аэромант перехватил его крепче и отнёс за обломки стены. Эфиромант оставался в сознании, хотя ему требовалось время, прежде чем он снова сумеет давить чужую ауру.
Всё это происходило одновременно. Пока Токугава била молниями, Хлад уже хлестал ледяными лучами по площадке, и земля вокруг нас покрывалась глянцевой коркой наледи. Аль-Хаттаб поднял каменную стену, прикрывая левый фланг, и луч разнёс её в крошево, осыпав осколками Висконти, который выставил кровяной щит за полсекунды до удара. Строганов попытался перехватить ледяной луч криомантией — сумел отклонить его на полметра, этого хватило, чтобы луч прошёл мимо Бхатта, а не сквозь него. Гуннар с Амарой и Маркосом метались по периферии кольцом стали и ярости, рубя Стриг, которые лезли
