Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов
Он покачивался, и от него несло перегаром так, что я почувствовал запах от двери стационара, а до него было метров пять.
В правой руке он сжимал намотанный на кулак толстый поводок, натянутый до звона. Поводок уходил вниз, и на его конце билось и хрипело существо, от одного вида которого у меня прошёл холод по спине.
Бронированная Химера. Тварь размером с крупную овчарку, покрытая пластинами хитина грязно-бурого цвета. Пластины наползали друг на друга, как черепица, и между ними проступала воспалённая розовая кожа. Три ряда костяных шипов шли вдоль хребта, и каждый шип подрагивал, как антенна, ловя эфирные колебания в помещении. Пасть, вытянутая как у крокодила, щёлкала короткими частыми движениями, и с нижней челюсти тянулась густая желтоватая слюна, которая капала на кафель и шипела, оставляя мутные следы.
Четвёртый уровень Ядра или даже пятый. Химера рвалась с поводка, когти скребли по полу, и каждый рывок сдвигал пьяного хозяина на полшага вперёд.
— Ты лепила? — мужик ткнул в меня толстым и грязным пальцем. — Мне сказали, тут лепила сидит, который зверей чинит!
Глава 21
Я не ответил.
Мужик стоял покачиваясь посреди приёмной. Мятое лицо ждало ответа, нижняя губа подрагивала, и мутные глаза с полопавшимися капиллярами плавали, не в силах зафиксироваться на моём лице.
Я перевёл взгляд на химеру.
Правый бок панциря расколот. Три хитиновые пластины выломаны целиком, и в ране размером с мою ладонь стояла загустевшая эфирная кровь с маслянистым отливом. Четыре-пять часов на воздухе, если не больше. Края хитина вокруг пролома посерели, это начинающийся некроз. Между уцелевшими пластинами, там, где розовая кожа проступала полосками, расползался желтоватый налёт. Инфекция пошла по подкожным каналам.
Браслет считывая данные тихо пискнул. Пульс Ядра: двенадцать-четыре-пятнадцать-шесть ударов в минуту. Рваная аритмия. Ядро колотилось, пытаясь одновременно компенсировать потерю крови и удержать защитный контур хитина, проигрывало на обоих фронтах.
По эмпатии от химеры шло сплошным потоком:
«Больно-больно-больно-больно…»
Тонкий, захлёбывающийся детский голос на одной ноте, на грани ультразвука. Голос зверя, который уже не искал источник боли, просто жил внутри неё, задыхаясь и не понимая, почему ему не помогают.
Химера рвалась с поводка и щёлкала пастью, но я видел, что это рефлекс. При каждом рывке расколотый панцирь сдвигался, вдавливая осколки хитина в открытую рану, и зверь дёргался сильнее, пытаясь убежать от собственного тела. Мужик натягивал поводок крепче, и от каждого рывка ошейник давил на шейные позвонки, посылая спазм вниз по хребту. Шипы на спине вздрагивали один за другим.
За моей спиной тихо щёлкнула дверь стационара, Олеся увела леопардёнка, которого вынесла на пару секунд, когда услышала звук. Правильно. Электрический детёныш и бронированная химера в одном помещении, это комбинация, которая закончится пожаром.
— Ты глухой⁈ — мужик оттолкнулся от косяка и шагнул ко мне. Химера проехалась боком по кафелю, и из раны выдавилась густая тёмная капля. — Я спрашиваю, ты чинишь зверей или нет⁈
Он говорил так, будто привёз машину в гараж. Почини мотор, поменяй масло, чтоб к утру бегала. Зверь для него был инвентарём с поломанной деталью, и именно этот нетерпеливый тон я слышал в операционных десятки раз. Все владельцы бойцовых зверей разговаривали одинаково.
— Ваш зверь в шоке, — сказал я, и голос вышел тихим, с врачебной тяжестью. — Положите поводок на пол и отойдите на два шага. Иначе она откусит вам ногу от болевого спазма.
Мужик моргнул. Он ожидал суеты, что я кинусь к зверю, начну звонить куда-то, вызывать подмогу. Тихие команды его озадачили. Он стоял, переваривая, и нижняя челюсть у него двигалась, перемалывая слова, которые ещё не нашли выхода.
— Чё ты мне тут командуешь? — он набычился. Жилы на красной шее набухли. Кулак, на который был намотан поводок, стянулся до скрипа кожи. — Лечи давай! Мне её к завтра нужно, бой в восемь! Если тварь не будет на лапах — я тебе самому ноги переставлю!
По эмпатии от химеры голос сорвался:
«Не могу… лапы не держат… помогите…»
Я положил руки на пояс. Бок под рубашкой внезапно разнылся невовремя. Надо было лучше мазать, как Олеся говорила. Но детский крик в голове перекрывал всё остальное.
— Бой завтра отменяется, — я говорил медленно, разборчиво, проталкивая каждое слово сквозь его алкогольный туман. — У вашей химеры расколот панцирь, начался некроз эфирных каналов, инфекция подбирается к оболочке Ядра. Поставите её на арену и она умрёт в первые секунды. При разрушении Ядра четвёртого уровня эфирный выброс накроет первые три ряда зрителей. Это уголовная статья, от трёх до семи лет.
Статью я выдумал на ходу. Цифры действуют на пьяный мозг лучше любых слов.
Не сработало. Он побагровел ещё гуще, лицо из красного стало почти фиолетовым. Отпустил косяк и шагнул вплотную, наматывая свободный конец поводка на вторую руку. Я отвернул лицо, потому что перегар на таком расстоянии жёг глаза.
— Слышь, лепила, — он навис надо мной, и сверху мне было видно залоснившийся воротник тельняшки и проплешину на макушке. — Ты мне статьями тыкаешь? Да я тебя вместе с твоей лавочкой…
Химера у его ног завалилась на левый бок. Задние лапы отказали, а мышечный спазм прошёл по хребту, шипы на загривке дёрнулись разом. Зверь хрипнул и щёлкнул пастью в воздухе. Рефлекторный укус от боли. Жёлтая кислотная слюна брызнула веером, и Саня у стены отскочил, едва увернувшись.
— Мужчина! — голос Ксюши из-за стойки звенел. — Пожалуйста, не дёргайте поводок, ей же больно!
Мужик медленно повернул к ней голову. Потом обратно ко мне. Я прочитал в его глазах знакомую механику: он привык, что от него шарахаются. Два метра роста и пьяный рёв — этого хватало всегда. А тут никто не убежал. И это злило его больше, чем мой тон.
— Я врач, — сказал я, глядя ему в переносицу, в точку чуть ниже бровей. — Зверь умирает. Каждая минута, которую вы тратите на угрозы, — это минута, которую я не трачу на спасение вашего имущества.
«Имущество» я выбрал намеренно. Слово «животное» этого человека не тронет. А «имущество» бьёт по карману. Единственное место, которое у него ещё работает.
Саня у стены перехватил швабру двумя руками и развернул черенок поперёк. Ксюша за стойкой опустила ладонь ниже столешницы, к тревожной кнопке, которую я привинтил после истории с Золотарёвым.
Мужик моргнул. В мутных глазах
