Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль
— Южный дуб, — бормотал он, погладив доску так, как гладят больного ребёнка. — Видишь, Кормчий, как волокно лежит? Ровное, без сучка. Такую доску год сушить надо, потом маслом пропитать, потом шлифовать, а эти ироды в неё гвозди бить собрались.
— Дед, из-за этих досок люди живые останутся, — сказал я.
— Знаю, что живые! Потому и отдаю! Но больно же, Кормчий! Ты хоть понимаешь, каково мне?
— Понимаю, дед.
— Не понимаешь. Ты молодой, тебе дерево — дерево. А мне оно — как живое. Каждая доска.
Он вздохнул, утёрся рукавом и полез к Клещу — показывать, как правильно снимать крышку, чтобы не расщепить.
— Не рви! — заскрипел он. — Поддевай плашмя, вот сюда, где шов! Видишь шов? Вот туда лезвие и отжимай! Ты мне полдоски угробишь, а из половины щит не выйдет!
— Дед, я делаю как ты сказал!
— Как я сказал, он делает! Три гвоздя согнул, два сучка сколол! Дай сюда, покажу ещё раз!
Рядом раскладывали трофейные щиты. Я присел и начал сортировать. Пехотные, южной работы, дерево обтянуто кожей, с медными умбонами. Некоторые порублены, некоторые пробиты болтами, но основа крепкая. Те, что совсем разбитые, отложил для распорок. Целые — в основу пойдут.
Радим подошёл и присел рядом. Молча взял щит, повертел, постучал по нему пальцем.
— Орех, — сказал я. — Лёгкий и крепкий. Стрелу из степного лука выдержит.
— А если мы между ними ещё доску вставим?
— Вот именно. Три щита в ряд, так в два ряда. Между ними доска, сверху ещё одна, снизу ещё. Сзади колья, чтоб в землю упирались. Получится стена. Ни стрела, ни копьё не пробьёт.
— Сколько кусков таких?
— Восемь. Чтобы перекрыть берег от воды до обрыва.
— К закату успеем?
Щукарь, услышавший разговор, обернулся от своих крышек.
— Успеем, если бить будут, как я показал, а не как попало. Кузнец, иди сюда!
Кузнец подошёл. Щукарь протянул ему молоток и горсть гвоздей.
— Держи. У тебя рука поставлена я видел. Бьёшь ты, Клещ держит. На два пальца от края, не ближе, дуб колется по волокну. И молоток тряпкой обмотай, в овраге стук должен быть как дятел, не громче.
Кузнец взял молоток, обмотал боёк холстиной, ударил по доске. Получился глухой мягкий звук.
— Годится, — кивнул Щукарь. — Вот так и бей. Клещ, бери четверых, тащите первую все вниз. Я спущусь, покажу, как первый щит собирать, а потом уж сами. Но без меня гвоздей не тратить! Каждый гвоздь на счету, они на дороге не валяются!
Мужики начали таскать. Сила взвалил три щита на плечо и пошёл к борту, как будто нёс охапку хвороста. Гнус тащил два и кряхтел на каждом шагу.
— Бес, — сказал он на ходу, — вот скажи мне. Мы из бусурманских ларей строим стену, за которой будем от степняков прятаться. Степняки нас бьют, мы их бьём, а ларям всё равно. Не кажется тебе, что у ларей самая лёгкая судьба?
— Тащи молча, — сказал Бес.
— Я тащу! Просто мысль пришла!
— Мысли потом. Тащи.
Волк подошел и встал рядом со мной и Атаманом.
— Я понимаю, что нашим помогаем, что бросать их нельзя, но сильно рискуем, Бурилом. Очень сильно. На совете я смолчал, но объясни мне сейчас, для чего?
— Ты еще больше добра хочешь взять? — прогудел Бурилом. — Вот для этого.
— Не пойму…
— Нам нужно место здесь, откуда мы будем совершать набеги, так? — вклинился я.
— Так, погоди, говоришь… — до Волка начало доходить.
— Именно это и говорю. Нам руки нужны строить крепость, а не деревню. Корабли до ума доводить. Или ты думал, что мы на одной ладье все время будем? — я ухмыльнулся. — Пару раз еще мы сделаем налеты, а потом за нами могут прийти и на этот раз мы должны быть готовы.
Волк кивнул. До него, наконец, дошло, что мы не просто хотим вытащить полон. Нам руки нужны, чтобы развернуться в будущем.
Из оврага вскоре донёсся стук, и Щукарь заскрипел оттуда так, что было слышно даже на палубе:
— Ровнее бей, Кузнец! Левее! Вот так, вот так! Видишь, как легла? Теперь распорку! Клещ, держи крепче, она у тебя ходуном ходит!
Я стоял на палубе и раскладывал оставшиеся щиты, прикидывая, хватит ли. Хватало впритык.
Радим сидел рядом на банке и точил саблю.
— Кормчий, — сказал он, не поднимая головы.
— Слушаю.
— Карасик рвётся с нами. С утра не унимается. Говорит, может саблю держать.
— Какую саблю? Он еле стоит.
— Вот и я так сказал, а он упёрся. Говорит, там такие же, как его батька. Хочет идти.
Я посмотрел в сторону борта, где лежали раненые. Карасик сидел на мешках. Спина замотана, лицо серое, но глаза живые и упрямые. Гнус рядом менял ему повязку и что-то негромко говорил, и по лицу Гнуса я видел, что разговор идёт давно и трудно.
Я подошёл. Карасик увидел меня и рванулся вставать.
— Кормчий! Я с вами!
— Сиди, — сказал Гнус, придерживая его за плечо. — Я ему третий раз объясняю. Не слышит.
— Слышу! Но я могу! Спина заживает!
Гнус посмотрел на меня и покачал головой.
— Малой, послушай, — сказал Гнус. Голос у него был не весёлый и не злой, а такой, каким говорят с мальчишкой, когда хотят, чтобы он понял, а не обиделся. — Ты саблей махнёшь — швы разойдутся. Ляжешь прямо на берегу и кто-то из наших вместо того чтобы стрелять, будет тебя тащить. И этот кто-то тоже ляжет, потому что отвлечётся. Ты не себя подставишь, малой. Ты отряд подставишь.
Карасик стиснул зубы. Глаза заблестели, и я заметил — парнишка борется не с болью, а с обидой. Быть бесполезным, когда другие идут в бой, очень тяжело.
— Карасик, — я присел рядом. — Ты останешься на корабле с Щукарём. Если что-то пойдёт не так, кто-то должен увести хотя бы струг. Парус нужно поставить опять же. Щукарь на руле, а ты ему в помощь. Хоть и в стороне, но на самом важном месте, потому что как бой закончится — одни боги ведают.
Карасик посмотрел на меня и опустил голову.
— Понял, Кормчий.
Гнус молча сжал ему плечо. Карасик встрепенулся, посмотрел на нас, ну а я ему улыбнулся и подмигнул. Он улыбнулся в ответ, потому что понял — не забыли. Не бросили.
Щукарь уже не ругался, значит, работа пошла. Мужики таскали последние щиты и доски с палубы. Солнце ползло к зениту, и времени оставалось всё меньше.
* * *
Пока в овраге, как
