Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль
Я перевел взгляд на стрелков.
— Убивать будете вы. Встаете вторым рядом и забываете про честный бой. Завтра не будет честного боя.
Я ударил кулаком по дубовому борту. Раз. Другой. Жестко отбивая ритм.
— Шаг из-за щита в щель. Выстрел болтом прямо в толпу! Шаг назад, в укрытие! Спрятался — заряжай. Вышел. Выстрелил. Спрятался. Пока одни стреляют, другие заряжают. Без остановки!
Волк побледнел. Он посмотрел на меня так, словно Чернобога лично увидел.
— Это же… Ярик это же не битва, а забой скота.
— Именно так, Волк, — отрезал я. — Скота там двести голов. Всех забить надо. Радим, твои десять человек с луками. Заходите по колено в реку, за наши спины. Бьете навесом, по высокой дуге. Сыпьте стрелы им на головы. Заставьте их смотреть вверх, пока болты рвут им животы!
— А гряда? — вдруг подал голос Бес. — Мы уступим им холм?
Я мрачно усмехнулся.
— Вот теперь самое главное. Мы не уступим гряду. Наверху, в лесу, останется засада. Десяток наших с самострелами и шестеро твоих лучших лучников, Радим.
Мужики замерли.
— Слушайте внимательно и запоминайте, — я обвел пальцем тех, кто должен был остаться на холме. — Засада будет сидеть тихо до последнего! Если вы ударите сверху раньше времени — они разделятся. Половина пойдет к реке, а половина полезет на холм вырезать вас. И тогда всем нам конец.
Я выдержал паузу.
— Вы ударите в спины только тогда, когда степняки навалятся на наши щиты. Когда они упрутся и задние начнут давить на передних, сбиваясь в плотную толпу. Им будет некуда бежать и негде развернуться. И вот тогда вы начнете расстреливать их сверху.
— А ты, Кормчий? — хрипнул Сивый. — Ты где стоять будешь?
— А я встану на левом фланге, там, где берег поднимается к склону, — я достал один из своих глиняных горшков и поставил его на банку. — У меня осталось четыре горшка. Я с мужиками нарублю ненужного железа, насобираем острых камней и я начиню горшки этой смертью под завязку. Когда толпа увязнет перед нашими щитами, я закину эти четыре горшка прямо в ее сердце.
Повисла тишина. Пятьдесят мужиков смотрели на горшок в моей руке. Для них, привыкших биться лицом к лицу, моя задумка была чудовищной. Запертые между водой и крутым яром, прижатые к щитам с рогатинами, расстреливаемые в упор, осыпаемые стрелами с реки и болтами с горы, степняки должны захлебнуться в крови.
Бес медленно провел большим пальцем по лезвию своего топора.
— Они навалятся на щиты массой, — проговорил он. — Будут лезть прямо по трупам своих же товарищей.
— Пусть лезут! — я оскалился. — Трупы нам только подсобят! Горы мяса не дадут им взять разбег для удара. Мы заставим их давиться собственной кровью, вязнуть в прибрежном иле и наших рогатинах. Мы будем перемалывать их, пока у вас руки от усталости не отнимутся!
— Жернова… — с уважением произнес Сивый.
— Кровавая мельница, — поправил Бурилом. — Только губы раньше времени не раскатывайте, — добавил он. — Степные волки — это вам не сомы речные. План Кормчего сработает только в одном случае: если огонь и обезумевший табун лишат их разума. Если они ударят в наши щиты ослепшей от паники толпой. Но если сотники успеют их собрать… Мы висим на волоске, братцы, просто с планом Кормчего шансы выше.
Он оглядел палубу. Каторжане больше не орали о геройской смерти. Ватажники же нервно улыбались. Они услышали этот план, и он купил их своей жестокой простотой.
— Капкан у воды. Мне это по нраву, — Бурилом с размаху хлопнул широкой ладонью по борту. — Начинаем готовить щиты.
Клещ подхватился с банки, на ходу вытягивая из-за пояса топор, чтобы начать крушить ящики прямо здесь.
— Стоять, — негромко, но так веско сказал Бурилом, что Клещ замер. Атаман перехватил его за плечо и кивнул на черную гладь старицы за бортом. — Одурел? Вода как барабан. Начнешь сейчас гвозди бить и доски рвать — эхо до самой лощины докатится. Степные дозоры сюда придут смотреть, кто в камышах стучит.
— И как тогда? — насупился Клещ.
— На берег пойдем, — Сказал он. — В лесу овраг есть глубокий. Тащите щиты, доски и молотки туда. Бойки молотков тряпками обмотайте. Стучать в низине будем, чтобы земля звук сожрала. Щукарь. Отдавай ящики и лари на правое дело.
Старый Щукарь смотрел на ватагу, и лицо у него мучительно кривилось от неподдельной душевной боли, словно у него вырывали зубы без лекаря.
— Ироды вы окаянные… — горько простонал дед, хватаясь за сердце. — Резной дуб, южная работа! Кормчий, да это же сущее разорение, а не война!
— Дед, — Гнус, к которому снова вернулась его привычная ехидная ухмылка, покровительственно хлопнул старика по сгорбленному плечу. — Не кручинься попусту. Мы тебе завтра к вечеру новые ящики сколотим. Из степных черепов и ребер смастерим, загляденье будет!
— Из черепов он мне смастерит! Слыхали речи дурацкие⁈ — Щукарь возмущенно всплеснул руками, но уже проворно сползал со своего перевернутого ведра. Потому что если уж судьба-злодейка заставляет портить добротное имущество — то делать это нужно исключительно под его строгим, личным присмотром. — Не ломай дуриком! Аккуратно поддевай, кому сказал, криворукий ты упырь лесной! Гвозди старые не гни, они денег стоят!
Мужики хватали южные щиты и один за другим ползли через борт в чавкающую речную грязь, растворяясь в лесу.
Пока они все заняты гвоздями, забиванием кольев и примеркой щитов, они не думают о том, что с приходом ночи многим из них придется умереть на чужом берегу.
Думать о смерти и считать чужие жизни — отныне моя работа.
Глава 26
Шаг с носка, потом на пятку, тихо, словно тать,
Нам сегодня в черной грязи жребий свой искать.
Душу спрячь в дырявой плоти, страх сожми в кулак,
Тот, кто сам шагает в пекло — злей, чем лютый враг.
Я стоял на палубе торговца и смотрел, как мужики потрошат трюм.
Ящики шли наверх один за другим. Пустые разбирали тут же, на палубе. Крышки аккуратно снимали, поддевая топором плашмя, как показал Щукарь. Стенки ящиков откладывали для распорок. Гвозди вынимали и ссыпали в берестяной короб. Всё это потом потащат в овраг, где Кузнец будет сколачивать большие щиты, но сначала нужно было собрать материал и разложить по кучам.
Щукарь стоял рядом со мной
