"Фантастика 2025-159". Компиляция. Книги 1-31 (СИ) - Небоходов Алексей

– Раз, два, три, – произнёс Михаил негромко, почти шёпотом, пробуя голос на прочность. – Партия сказала «надо», комсомол ответил…

Последнее слово он произнёс чуть громче, и звук прозвучал звонко, с вызывающей наглостью и молодецкой задорностью, так неуместной для него, старого циника. Михаил нервно хохотнул, зажал рот ладонью и испуганно оглянулся по сторонам, словно его могли застать за этой нелепой проверкой. Никого рядом не оказалось, и он медленно опустил руку, глубоко вдохнув затхлый воздух коридора, в котором едва угадывался привкус советского студенческого быта и скромных надежд.

Его пальцы непроизвольно потянулись к волосам, ощупывая густую, слегка жёсткую копну на макушке. Это ощущение тоже было непривычным: Михаил привык к аккуратной стрижке, к гладким, седеющим волосам, за которыми тщательно ухаживал личный парикмахер. Теперь же пальцы чувствовали своевольную, живую, хаотичную прическу молодости, которую не портили ни краска, ни седина. Михаил, словно ребёнок, улыбнулся и слегка потянул себя за прядь, испытывая лёгкую боль, столь желанную сейчас, потому что доказывала реальность происходящего.

Но мозг Михаила, этот опытный и закалённый инструмент, отказывался принимать происходящее всерьёз. Он метался в поисках зацепки, доказательства того, что всё это всего лишь дурацкий сон, галлюцинация, проделка его стареющего сознания, решившего под конец пошутить над ним особенно жестоко и изощрённо. Однако сколько бы он ни пытался убедить себя в иллюзорности происходящего, реальность неизменно давала о себе знать – неприятной прохладой коридора, запахами сгоревшей еды на сковородке и бодрой молодостью тела.

– Не может быть, – снова пробормотал он вслух, как будто разговор с самим собой мог придать хоть какую-то ясность в этой абсурдной ситуации.

В груди забилось сердце, уже не с тревогой, а с каким-то диким азартом и смешным, нелепым восторгом первооткрывателя, оказавшегося вдруг там, куда и не думал попасть даже в самых смелых мечтах. Михаил, слегка дрожа от волнения, заставил себя дышать медленнее и ровнее, словно пытаясь успокоить взбесившегося в груди молодого жеребца.

Мозг постепенно начал понимать, что принимать происходящее надо без истерики, а спокойно, взвешенно и расчётливо. Михаил всегда считал себя человеком прагматичным, привыкшим быстро адаптироваться к новым обстоятельствам и извлекать из них максимум пользы. Эта мысль вернула ему уверенность, и он ощутил, как паника медленно отступает, сменяясь настороженной собранностью.

С усилием оторвавшись от зеркала, Михаил осторожно направился обратно в комнату, стараясь не делать резких движений, словно боялся спугнуть эту необычайную возможность, которой наградила его судьба. Он шёл тихо и осмотрительно, ощущая, как сердце колотится от странного возбуждения, смешанного с едва сдерживаемой тревогой перед неизвестностью.

Каждый шаг по скрипучему полу казался ему насмешкой над всем тем, что он знал о жизни, над его прежними представлениями о времени и реальности. Михаил отчётливо понимал, что оказался в прошлом, в самом сердце СССР, в молодости, о которой он столько раз вспоминал с лёгкой иронией и ностальгическим снисхождением. И теперь, имея преимущество в виде памяти о будущем, он одновременно испытывал страх и восторг, понимая, какие невероятные возможности открываются перед ним.

Остановившись у двери своей комнаты, Михаил глубоко вдохнул и тихо рассмеялся, уже почти справившись с нервами. Сейчас его ситуация казалась настолько нелепой и комичной, что было даже стыдно перед самим собой за панику и испуг, которые совсем недавно овладели им.

– Что ж, товарищ Конотопов, – с усмешкой произнёс он сам себе с игривой строгостью в голосе, – давайте без паники. Пятилетку за три года никто не отменял.

И с этими словами Михаил решительно шагнул в комнату, готовый осторожно и расчётливо начать исследовать своё новое-старое существование, в котором у него вдруг оказалось преимущество перед окружающими – память старика и тело юноши, и смутное чувство, что судьба преподнесла ему самый абсурдный, но одновременно и самый ценный подарок, который только мог получить человек, проживший две жизни.

Михаил присел на скрипучую кровать, отчётливо ощутив, как острые пружины протестующе впились в его молодую плоть, словно пытаясь напомнить о реалиях советского студенческого быта. Он осторожно потёр шею, вздохнул глубоко и принялся перебирать воспоминания, разбросанные по углам его обновлённого сознания так же хаотично, как разбросаны были вещи по этой комнате.

Постепенно перед внутренним взором Михаила всплывали детали студенческой жизни, забытые и вытесненные годами роскоши и комфорта его старческой жизни. Он отчётливо вспомнил, как по утрам студенты томились в очереди перед единственной работающей душевой кабинкой, держа в руках алюминиевые тазики и полотенца, пока из кабинки доносилось весёлое посвистывание очередного счастливчика, нещадно расходующего драгоценную горячую воду.

С улыбкой, в которой смешивались и горечь, и нежность, Михаил увидел в памяти до боли знакомые кипятильники, торчащие из эмалированных кружек, со шнурами, замотанными синей изолентой. Из-за них здесь регулярно выбивало пробки, и тогда во всём общежитии раздавались гневные крики студентов, сопровождаемые отборным матом, свистом и хохотом. Он почти физически почувствовал запах горелого пластика, смешанный с ароматом растворимого кофе, который студенты ухитрялись добывать какими-то обходными путями через знакомых, работающих в буфете университета.

Самым ярким воспоминанием была, конечно, комендантша общежития – строгая, грузная женщина, которую студенты за глаза называли «Фурией». Она ежедневно устраивала обходы комнат, нещадно отчитывая жильцов за разбросанные вещи, немытую посуду и небрежно застеленные кровати. Особенно раздражали её кипятильники и кассетные магнитофоны, которые студенты прятали в самых невероятных местах, от обувных коробок до подушек, – лишь бы не попались ей на глаза.

Вспомнив комендантшу, Михаил невольно поёжился, и нервно усмехнулся, почувствовав себя вдруг школьником, который боится строгой учительницы. Он почти физически ощутил ту смесь раздражения и почтительного страха, с которой студенты старались не попадаться ей на глаза, всякий раз ловко скрываясь за углами коридоров и захлопывая двери комнат перед её наступающей фигурой.

Ещё одно воспоминание вызвало у Михаила улыбку шире прежней. Его сосед, долговязый паренёк по имени Серёга, был большим поклонником Высоцкого и каждую ночь устраивал настоящий тайный ритуал. Он накрывался одеялом с головой, включал магнитофон на минимальную громкость и слушал песни Владимира Семёновича, время от времени подпевая еле слышным голосом. Это происходило ровно до тех пор, пока не раздавался гневный стук в дверь, сопровождаемый хриплым голосом комендантши:

– Сергеев, опять Высоцкий? Чтобы через минуту выключил эту антисоветскую пропаганду!

На что Серёга неизменно отвечал, заискивающе-иронично:

– Понял, Мария Ивановна! Высоцкого нет, остались только Пахмутова и сборник патриотических маршей.

Эти ночные перепалки всегда вызывали негромкий смех в соседних комнатах, и Михаил, даже сейчас, вспоминая всё это, почувствовал невольное веселье и какую-то тёплую, почти ностальгическую благодарность судьбе за возможность пережить снова те нелепые, но такие живые моменты.

Однако веселье было не совсем уместно сейчас, и Михаил усилием воли постарался вернуть себе серьёзность и расчётливость, необходимые в ситуации, когда прошлое вдруг оказалось его настоящим.

Михаил осторожно открыл ящик стола и принялся перебирать свои нехитрые пожитки, всё ещё испытывая то забавное, почти детское любопытство, с которым обычно перебирают забытые коробки на даче или старые чемоданы на антресолях. Первое, что попалось на глаза, – пачка сигарет «Столичные», заботливо укрытая под ворохом бумаг. Он аккуратно вытянул одну сигарету, понюхал её, поморщился и тут же засмеялся. В памяти вспыхнули воспоминания о временах, когда «Столичные» казались верхом роскоши, а их наличие обеспечивало уважительное отношение со стороны товарищей по общежитию.