Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов

Самое слабое место всей конструкции — это «факт» смерти. Юридически такого факта нет. Тела нет, свидетельства о смерти нет, есть только заявление о пропаже без вести и заключение, что Викторов с высокой вероятностью утонул при погружении. Высокая вероятность — это не факт. Это допущение, на котором держится вся пирамида.

И теперь главное. Если в материалы дела, или хотя бы в публичное поле, вбросить одно письмо. Одно. С почерком Макса. С деталями, которые знал только он. Датированное после Мальдив — вся пирамида колом встаёт на первой же графологической экспертизе.

Я хмыкнул в темноту.

Почерк у меня. Точнее, у тела — нет, у тела Гены почерк свой, корявый. А у Макса в голове — да. Я могу его восстановить за минут двадцать тренировки. Ну или пусть больше. Рука Гены подстроится, она в принципе пластичная — главное мозг. А он у меня есть.

Так. Куда вбрасывать.

Прямо в суд — рано. До заявления Каспаряна ещё есть время. Если письмо всплывёт сейчас, оно повисит в воздухе, и за это время Артур успеет придумать контр-версию: «подделка недоброжелателей, конкуренты пытаются сорвать процедуру». Нет. Раньше нельзя.

Нужно вбрасывать так, чтобы письмо нашли не юристы Каспаряна и не мои. Его должны найти журналисты или партнёры по бизнесу, причём такие, у которых нет интереса играть за Артура. Лучший вариант — старый знакомый Макса из совета директоров. Один из тех, кому Артур наступил на хвост по дележу.

Что писать в письме. Несколько строк, не больше. «Жив. Уехал. Не ищите. Дела — на Артура временно, до моего возвращения. Решения по холдингу без меня не принимать». И что-то очень личное, что знаем только мы двое. Например, кличка собаки его дочери, или фраза, которой мы заканчивали переговоры в две тысячи восемнадцатом.

Откуда я уехал. Это самое смешное.

Вариант пришёл сам собой, и я тихо рассмеялся вслух. За стеной ещё немного пободрствовал дядя Коля, потом телевизор затих.

Тибет.

Чёрная шутка, которая на проверку оказалась бы единственной рабочей легендой. Куда уезжает человек, у которого был миллиард, любовница, яхта, и которому вдруг захотелось всё бросить? В Гималаи, конечно. В монастырь. В духовное уединение. Это единственная история, которую невозможно проверить дистанционно. Нет интернета, нет камер, нет банковских транзакций, нет визовых отметок в стандартных базах. Монахи в Бутане или в труднодоступной части Непала. Конкретное место — намеренно расплывчатое. «Не ищите» — главный посыл.

Каспарян, когда увидит письмо, не поверит ни секунды. Он будет уверен, что это вброс. Но дальше — самое важное. Он будет вынужден доказать суду, что это вброс. А чтобы доказать, нужна экспертиза. А экспертиза, если письмо сделано аккуратно, даст вероятностный ответ: «принадлежность почерка не исключена». И всё. Процедура встаёт. Шесть месяцев растягиваются в год. Год — в два. За два года я успеваю либо вернуть себе всё, либо договориться.

Я ловил себя на том, что улыбаюсь. Не криво, не саркастически — нормально, по-человечески. Это была улыбка Макса. Гена так не улыбался. У Гены не было повода.

Дальше — цена хода.

Каспарян, получив письмо, не побежит сдаваться. Он начнёт сужать круг. Кто знал почерк настолько, чтобы воспроизвести. Кто знал кличку собаки дочери. Кто мог иметь доступ к фразе из две тысячи восемнадцатого. Список короткий. Очень. Артур сам, Марго, Ланской, секретарша Ира, айтишник. И ещё пара человек из ближнего круга.

Айтишник под подозрением. Марго в постели. Ланской свой. Остаются секретарша и двое из совета. По ним Иван начнёт работать. Это даст мне фору, пока он копает не туда.

И главное. Это даст ему понять, что Макс мог быть жив. Не наверняка, а — мог. Самим фактом сомнения он уже не сможет действовать так нагло, как сейчас. Цена флешки в Серпухове, которую он предложил за пятьдесят тысяч, для него вырастет в его собственной голове до миллиона. Потому что если Макс жив — флешка превращается не в случайный трофей, а в спланированную страховку.

Я встал с дивана. Подошёл к окну. Двор был пустой, только Валерьич в отражении окон машины на первом этаже снова курил, подсвечивая лицо красной точкой сигареты.

Можно сидеть до пятницы и ждать, что мне скажет Иван. Можно начать действовать сегодня. Ожидание — это позиция жертвы. В позиции жертвы я уже один раз умер, на двадцати трёх метрах.

Второй раз — нет, спасибо.

Я вернулся на кухню, включил наконец-то свет. Лампа моргнула, налилась жёлтым, осветила клеёнку с подсолнухами.

Я открыл блокнот в телефоне и набрал одной строкой: «Тибет. Почерк. Старик Бельский».

Бельский. Вот тот, к кому письмо должно попасть. Бывший партнёр Макса по никелю, поссорился с Артуром три года назад из-за дивидендов, ушёл хлопнув дверью. Идеальный получатель. Не побежит к Каспаряну. Побежит к журналистам.

Я выключил свет и пошёл спать. Завтра утром мне нужно было купить чернила, которыми так любил писать будучи Максом и плотную бумагу.

* * *

Утро встретило меня ярким весенним светом из окна и привкусом вчерашнего чая на языке. Я сел на диване, потёр лицо ладонями. Голова была ясная, что после такого вечера почти удивительно.

Открыл ноутбук, мне сейчас нужен был доступ к облаку. К моему облаку. Тому, которое я завёл когда-то под левым адресом на «протонке», и о котором, я надеялся, Каспарян со своей сворой даже не подозревал.

Логин зашёл с третьего раза. Пароль я помнил наизусть, цифры из старого номера маминой квартиры в Алексине плюс пара символов. Папка «Архив. Личное». Внутри — сканы. Договоры, заверенные у нотариуса Звягинцева, пара протоколов совета, контракт с швейцарской «Glencore» на поставку никеля, на полях которого я когда-то от руки накатал замечания тонкой синей пастой.

Вот они. Мои пометки. Резкий наклон вправо, длинный росчерк на «М», обрывистая «д» с петлёй, не доведённой до низа. «Согласовать после due dilligence». «Снять п. 4.2». «Ланской — проверить полномочия». Почерк человека, который пишет на колене в самолёте между Цюрихом и Москвой.

Я смотрел на эти буквы минут пять. Они были чужие. Не в смысле, что я их забыл — я помнил каждый завиток. Чужие, потому что писала их рука, которой у меня больше нет.

Ладно. Поехали.

Я открыл блокнот Гены — обычная зелёная тетрадка в клетку, в которой он считал халтуры — и взял первую попавшуюся шариковую ручку. Вывел сверху страницы заглавную «М». Округлая, мягкая, с провисшей серединкой. Буква таксиста, который раз может сделать случайную пометку.

Я хмыкнул.