Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский
Промокнуть не получится. Кровь сочилась из мелких сосудов постоянно, и тампоны промокали за секунды.
Убрать отсосом не получится: отсос работал от электричества, которого не было.
Я смотрел на кровь, стоявшую на дне грудной полости, и в голове у меня прокручивалась операционная техника, которую я видел один раз в жизни, в ординатуре по торакальной хирургии. Проба на герметичность лёгочной ткани. После резекции лёгкого хирург заливает грудную полость стерильным физраствором, просит анестезиолога раздуть лёгкое и смотрит: если из шва пойдут пузырьки, негерметично. Если вода остаётся прозрачной, шов держит.
Лёгкое. Вода. Живая ткань, погружённая в тёплый раствор.
Сердце, не лёгкое. Сердце не дышит, оно качает. Ему нужен венозный возврат и коронарный кровоток. Если залить перикардиальную полость тёплым физраствором, сердце продолжит биться. Оно бьётся в собственной жидкости, перикардиальном выпоте, при тампонаде, при выпотном перикардите, при любом состоянии, когда вокруг него скапливается жидкость. Сердце и вода совместимы. При одном условии: температура.
Холодный раствор вызовет спазм коронарных артерий. Фибрилляция, остановка, смерть.
Тёплый, тридцать шесть, тридцать семь градусов, не вызовет ничего. Сердце продолжит работать в прозрачной жидкости, и через эту жидкость я увижу дно раны, потому что кровь, разбавленная физраствором, перестанет быть зеркалом. Жидкость погасит блики, тот же принцип рефракции, который превратил фонарь в рассеиватель.
— Гурам, — сказал я. — Мне нужен тёплый физраствор. Строго тридцать семь градусов. Сколько есть в термошкафу?
Гурам за крючками дёрнулся.
— Зачем?
— Я залью грудную полость. До краёв.
Пауза длилась секунду. Может, две.
— Вы утопите сердце, — сказал Гурам, и голос у него треснул на последнем слоге.
— Оно не дышит, Гурам. Оно качает. Миокард получает кислород из коронарного кровотока, а не из воздуха. Если раствор тёплый, сердце будет сокращаться в жидкости точно так же, как сокращается сейчас. Кровь разбавится, блики исчезнут, я увижу дно. Проба на герметичность лёгкого, только наоборот.
— А если раствор холодный?
— Если холодный, это спазм коронаров, фибрилляция, а затем остановка. Поэтому я и спрашиваю про термошкаф. Мне нужны строго тридцать семь. Ни градусом ниже.
Гурам молчал. Я слышал его частое, тяжёлое дыхание.
— В термошкафу четыре литра, — сказал он наконец. — Тридцать семь. Проверял перед операцией.
— Тащите. Два литра для начала. Константин, примите у него крючки.
Константин шагнул к столу. Гурам передал ему крючки, объяснил хватку, коротко, тремя словами, и вышел из круга света.
Я слышал, как он открыл термошкаф. Щелкнул замок, а за ним последовал шорох. Через тридцать секунд Гурам вернулся с двумя литровыми пакетами в руках. Они были чуть теплее температуры тела наощупь. Такую температуру я угадывал безошибочно. Пакеты в термошкафу не успели остыть, потому что времени прошло еще слишком мало.
— Вскрывайте первый, — сказал я. — Лейте в полость. Медленно. Тонкой струйкой, по задней стенке перикарда, чтобы не попасть прямой струёй на миокард.
Гурам вскрыл пакет и наклонил его.
Тёплый раствор потёк в грудную полость. Прозрачная струйка скользнула по задней стенке перикарда и стала заполнять пространство вокруг сердца. Кровь, стоявшая на дне, начала подниматься и разбавляться, и из тёмно-красного зеркала превращалась в мутновато-розовую жидкость, через которую просвечивало дно.
Сердце продолжало биться.
Я смотрел на него и считал удары. Шестьдесят восемь. Шестьдесят девять. Тёплая вода поднималась вокруг желудочков, и сердечная мышца сокращалась в ней ритмично. Через тонкий слой розоватого раствора я видел движение стенок, систола, диастола, и в рассеянном свете от четырёх пакетов с физраствором это движение выглядело мягким, колыхающимся. Физраствор заполнил перикардиальную полость до половины, и я попросил Гурама остановиться.
Я посмотрел вниз.
Блики исчезли. Кровавое зеркало на дне растворилось в литре тёплого физраствора, и вместо мерцающей поверхности я увидел дно полости, заднюю стенку перикарда, покрытую остатками кальцинатного панциря. Белые бляшки проступали через розоватую воду отчётливо, и границы между камнем и живой тканью читались так ясно, что я невольно задержал дыхание.
Рассеянный свет от пакетов проходил через слой жидкости и освещал дно раны равномерно, гася и тени, и блики. Жидкость работала как вторая оптическая линза, она гасила остаточные отражения и выравнивала освещённость по всей площади операционного поля.
Я видел всё. Заднюю стенку, нижнюю поверхность, переход на правый желудочек. Видел три бляшки, которые ещё предстояло снять, и видел артерии, пульсирующие рядом с ними, и расстояние между краем каждой бляшки и ближайшим сосудом.
— Продолжаем, — сказал я.
Голос был спокойным. Хотя руки у меня подрагивали мелкой дрожью, и в висках стучала кровь, а пот стекал по спине под хирургическим халатом. Но у меня получилось выдохнуть, потому что я снова видел поле, а для хирурга это означает контролировать ситуацию, и голос подстраивается автоматически.
Я опустил скальпель в тёплую воду, и лезвие коснулось края кальцината на задней стенке левого желудочка.
Но кровь продолжала сочиться.
Я отслоил первый фрагмент кальцината, и из-под него выступили три точечных кровотечения, мелкие перикардиальные сосуды, вросшие в бляшку за годы болезни. Каждый давал тонкую струйку, и эти струйки поднимались вверх через прозрачный раствор красными нитями, расплывались облачками и окрашивали воду вокруг операционного поля в мутно-розовый цвет.
Через минуту я перестал видеть дно. Раствор помутнел, и рельеф задней стенки снова уплыл за красноватой взвесью.
Промокнуть тампоном не получится, вода тут же займёт место тампона. Отсосать электрическим отсосом тоже: электричества по-прежнему не было.
— Константин, — сказал я. — Шприц Жане. Пятидесятикубовый. Есть?
— Есть, — откликнулся он из-за крючков.
— Вставьте канюлю в нижний угол раны, у диафрагмальной поверхности. Тяните поршень на себя, забирайте грязную воду со дна. Гурам, продолжайте лить чистый раствор сверху. Тонкой струйкой, по задней стенке. Делаем проточное промывание. Чистое заходит сверху, грязное уходит снизу. Понятно?
— Понятно, — Гурам уже наклонял второй пакет.
Константин опустил канюлю шприца в нижнюю точку перикардиальной полости и потянул поршень. Мутно-розовая жидкость заполнила цилиндр. Он выдавил её в подставленный таз, вернул поршень и потянул снова. Сверху Гурам лил чистый раствор. Тёплая прозрачная струйка входила в полость, смешивалась с кровью и опускалась вниз, к канюле, откуда Константин забирал её шприцем.
На третьем цикле вода начала светлеть. На пятом стала почти прозрачной, с лёгким розоватым оттенком, через который дно читалось отчётливо.
Проточная промывка работала. Кровь вымывалась, свежий раствор замещал её, и операционное поле оставалось чистым, пока Гурам подливал, а Константин забирал.
Я посмотрел в рану.
Через слой прозрачной жидкости кальцинатные
