Чистое везение - Марьяна Брай

К тому же, в чём я не сомневалась — она любила моего отца: ведь это он сейчас жил на её деньги, а не она на его!

Вересов! Этот пункт вообще выходил за все грани везения! Я могла попасть чёрт-те куда, стать прачкой или, в самом лучшем случае, кухаркой у зажравшейся купеческой семьи, где отбивалась бы от приставучих мужиков, испытывая на своей спине гнев женщин. И, в конце концов, все же пришлось бы стать монахиней, чтобы избежать позора.

Я вздрогнула, словно от струи холодного воздуха, тронувшей разгоряченную шею, и осмотрелась. Жизнь была прекрасна, несмотря ни на что.

Нарочный привез деньги и письмо от мачехи. Ответив на все вопросы, как оговорено было с Фёклой, получила переданное. Он уехал, а я, не отходя от ворот, развернула её послание.

«Елена, я хочу напомнить, что ты можешь обратиться за деньгами или другой помощью ещё. Но пишу я по другой причине: если не со мной, то с кем-то другим сходи в бани и посмотри, как там всё устроено. Ждём тебя, как всегда, в воскресенье. Фёкла.».

Я свернула лист с ровными, аккуратными, словно в прописи, словами, и на душе стало еще спокойнее. Будто кто-то… да нет, не кто-то… а именно мама сказала мне: «Доченька, делай, что задумала, а я тебя во всем поддержу!».

На глаза накатывали слёзы и размывали картинку передо мной. Я быстро потёрла их ладонями, вздохнула, улыбнулась ещё раз и заторопилась к складу, где во всю уже кипела работа. Никифора не было на месте. Варя сказала, что он сначала поехал к печникам, а потом узнавать про емкость для кипятка. В сердце забилось чувство благодарности и радости от понимания, что в меня верит не только мачеха.

Мальчишки, переодетые в старую одежду, под руководством Трофима опрыскивали, а потом обметали мётлами кирпичные стены от пыли и паутины. Пара пареньков из студентов двигали по складу короба. Ещё несколько человек на улице, орудуя топориками и молотками, разбирали ящики. Я шепнула Трофиму, чтобы он им напомнил о целостности досок после разборки. Трофим понятливо качнул головой.

Варя, Дуня и три девушки, оставшиеся в усадьбе и теперь делающие работу за шестерых, тоже иногда прибегали посмотреть: что творится на складе. А я присматривалась к паре жестяных ведер на предмет пробить гвоздями дырки в дне, чтобы использовать как поливальник.

Потом пригляделась к вёдрам и увидела, что собраны они, как вёдра из моего детства в деревне: донце к бокам прикреплено старым методом — железо свернуто вместе и сбито. Значит, есть уже умельцы, и у них можно заказать пару леек. Но на это нужны были деньги. А потом я вспомнила, что взамен могу разъяснить им, что такая новинка скоро придётся всем по душе. И они смогут заработать куда больше.

Глава 44

Первое, что я купила на рынке — это обувь по размеру для моей великолепной четверки. Да, они предпочитали ходить босиком, но в режиме стройки, где дело приходилось иметь с гвоздями, щепками, валяющимися тут и там, вариант «босиком» был так себе.

Обувь была ношеной, но, на их взгляд, это имело свою прелесть: ботинки и сапоги были мягкими. Не удержавшись, я купила каждому по прянику, от вида которых они пускали слюни, стоя у застеклённой витрины явно не самой дешёвой лавки.

Довольные, сытые, с прищуром понявших эту жизнь прожжённых м о лодцев, они шли за мной, обсуждая детали работы на складе. Пряники они предпочли доесть ещё до того, как мы войдем в ворота. Даже крошки с груди отряхнули. Видимо, чтобы никто и не прознал о мимолётной, подходящей лишь детям слабости.

Я делала вид, что не вижу их старания.

— Чуть обед не прогуляли, соколики, — сторож со своей вечной самокруткой отдыхал на излюбленном месте. Я думала, пацаны откажутся от обеда: ведь пряник был размером с планшет, на котором мои внуки смотрели мультфильмы.

— Ох, кстати, нагуляли аппетиту! — удивил меня Костя, и вся ватага уже известным маршрутом поторопилась к столовой.

Студенты после обеда быстро заканчивали дела в саду и огороде, а я, осмотрев недавно вскопанную землю, прикидывала, что ещё можно здесь посадить.

— Картошки вам нашёл. Но она уж больно мягкая, проросшая… — начал было встретившийся мне Трофим.

— Отлично. Не страшно, что мягкая. Главное, росточки на ней целые? — уточнила я.

— Да. Всё как надо для посадки. Только это не больно хороший сорт. Лежит до лета, а вот количеством нас не взял, подвёл. Кирилл Иваныч планировал эти остатки в новом году не сажать. Сейчас наш куст знаменитый досидит до нужного времени! Вот от него-то и пойдёт хороший сорт, Елена Степановна.

— Сколько, говоришь, у тебя там картошки мягкой?

— Вёдер семь, а может и побольше. Всё в ящиках в подземелье, — он указал на вход в кухню, и я свела брови. Ни о каком подземелье я ни разу не слышала.

— Показывай, — согласилась я.

Трофим вошел в прихожую у кухни. То самое место, где я поймала мальчуганов. Потом уверенным движением руки отвел от стены полку, на которой Дуняша и оставляла кастрюли для желающих перекусить вечером или ночью. Оказалось, полка здесь была на петлях.

За ней открылась не стена, а дверь. Трофим толкнул её внутрь, и пахнуло подпольем. Некоторой сыростью, прохладой, а ещё той самой лежалой картошкой, которую весной вынимали для посадки.

Мы, в отличие от местного учёного, некоторое время перед посадкой держали ее со светом, чтобы ростки не вытягивались, наливались в ширину и становились крепкими.

Здесь же, в полной темноте у них не было никаких шансов.

Лестница круто уходила вниз, потом поворачивала влево и заканчивалась в слабом свете от двери.

Трофим чиркнул спичкой и поднёс её к стоящей слева на выступе масляной лампе. При слабом свете мы направились вперёд, где за ладно сбитыми ограждениями я увидела одиноко стоящие четыре ящика. Но это я поняла только по очертаниям. Потому что выглядели они как ощетинившийся белыми отростками кучки.

Я подняла за ростки несколько клубней, помяла, понимая, что сажать нужно как можно быстрее.

— Вытащите их сегодня? — спросила я.

— Да я сам сейчас…

— Нет, Трофим, одному неудобно. Не надо ломать ростки. Нужно парой. Я сейчас Андрея кликну. Он покрупнее их всех, — я имела в виду старшего из ребят.

— Спасибо вам, Елена Степановна. Уж и не знал, что с ними делать: и не выгонишь, барин поедом съест. А сейчас… им назад пути нет. Может и посчитают за погибших, но