Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов
— Гена. Это шутка?
Её голос прозвучал тихо, почти сипло. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Лер, это два билета, — подмигнул я. — Партер. Десятый ряд, середина.
Она шагнула ближе и легонько сжала мою руку чуть выше запястья. Она промолчала. Никаких дежурных ахов, никаких расспросов про поиск мест на культовый спектакль в женский день. Янтарь вокруг неё пульсировал искренним детским восторгом. Ну вот и всё, Викторов. Ты когда-то покупал женщинам спортивные машины, переписывал на них элитные квартиры, оплачивал безумные счета в ЦУМе, дарил золото и бриллианты, а оказалось, надо было просто вовремя купить он-лайн билеты. Комбинатор хренов.
Мы стояли перед входом в театр, и я ловил себя на дурацкой мысли, что этот распечатанный кусок бумаги с двумя штрихкодами сейчас значит для неё больше, чем любые акции или ключи от пентхаусов. Это было так просто и одновременно так сложно для моего прежнего мозга. В прошлой жизни я всегда покупал чужие эмоции оптом. Оплатил счёт, получил предсказуемый результат. А здесь было все от души. Всё ради того, чтобы вот так сейчас стоять вместе с женщиной, которая мне не безразлична на мокром асфальте и чувствовать отчетливый вкус дорогого шампанского на языке от её эмоций.
Мы зашли внутрь. Театральный зал всегда казался мне суровым испытанием, а сегодня он обещал стать полноценной катастрофой. Любое массовое скопление людей моментально превращается для моего интерфейса в изощренную пыточную камеру. Семьсот эмоциональных фонов разной плотности стянуты в одно тесное пространство. Тут висит грязно-бурое раздражение мужика, притащенного женой окультуриваться вместо телевизора. Там сверкает лимонная рябь откровенной лжи от парочки у гардероба. Чуть дальше клубится вязкий гудрон чьей-то застарелой тоски. Сверху на всё это давит серая пыль уныния старой билетерши. Эмоции варятся в едином котле, давят на виски, лезут в глотку запахами влажной шерсти, старой пудры, дешёвого коньяка из буфета, пота и приторного цветочного парфюма.
Я начал закрываться еще на подходе к нашим местам. Я поставил внутренний «зонтик». Выстроил перед мысленным взором глухую кирпичную стену. Набросил сверху виртуальную сетку, если можно так описать. Перешел на короткое поверхностное дыхание. Защита сработала процентов на семьдесят. Остальные тридцать всё же просочились сквозь ментальные фильтры, ударили по нервным окончаниям, осели в затылке тупой пульсирующей мигренью. Ну и ладно. Перетерплю. Я знал расценки на такие выходы в свет. За всё надо платить.
Мы заняли свои кресла. Десятый ряд оказался весьма удачным выбором — достаточно близко для обзора и достаточно далеко, чтобы не ловить прямые эмоции со сцены в полном объеме. Свет под потолком медленно погас. Зал выдохнул единым организмом, зашуршал программками, кто-то кашлянул пару раз и затих.
Лера сразу нашла мою ладонь в темноте. Её пальцы были прохладными, чуть подрагивающими от внутреннего напряжения. Она так и не отпустила мою руку за весь первый акт.
На сцене разворачивалось действие, играла живая музыка, менялись декоративные элементы. Я больше наблюдал за Лерой, чем за графом Резановым. Когда под сводами зала зазвучали первые надрывные аккорды «Я тебя никогда не забуду», её аура пошла тёплыми жёлтыми волнами. Абсолютно ровный свет. Без единой примеси холодного расчёта, без въедливого страха. Чистая человеческая эмоция.
На пронзительной строчке «Ты меня на рассвете разбудишь» я осторожно посмотрел в её сторону. По щеке Леры катилась блестящая капля. Она её не вытирала. Обе руки были заняты: левая намертво вцепилась в мою мозолистую ладонь, правую она плотно прижала к собственным губам, словно сдерживая рвущийся наружу звук.
* * *
В антракте мы вышли в просторное светлое фойе. Лера продолжала крепко держать меня за руку. Мы медленно ходили по кругу среди нарядной публики. Мужчины в строгих костюмах, женщины в вечерних платьях. Мигрень сверлила затылок монотонным стальным сверлом, интерфейс то и дело подкидывал в мозг ошметки чужих дурацких эмоций, фоновая тоска случайного зрителя отдавала горькой полынью на губах, но янтарный свет рядом работал как качественный анальгетик. Я смотрел на её профиль, на расслабленную линию плеч, и в этот момент понимал, что весь этот ментальный шум стоит потерпеть.
Второй акт дался значительно сложнее. Эмоциональный накал на сцене рос по экспоненте. Граф Резанов терял свою любовь, Кончита ждала его на берегу океана. Зал вибрировал от сопереживания, фоновый гул в моей голове набирал опасные обороты. Сотни людей одновременно испытывали боль потери, глухое отчаяние. Мой интерфейс захлёбывался от этой лавины. Я чувствовал запах солёной морской воды, вкус металлического пепла на губах. К долгожданному финалу я чувствовал себя высохшей кухонной губкой.
Зрители дружно встали. Овация длилась добрых семь минут. Лера хлопала с такой яростной отдачей, что её ладони наверняка горели огнем. Я хлопал вместе со всеми, механически сводя руки, мечтая только об одном — вырваться поскорее на свежий воздух.
Мы вышли на улицу. Ночная Москва сияла желтыми фонарями, под ботинками блестел мокрый асфальт, по Тверской сплошным сверкающим потоком ползли автомобили. Я шёл на ватных ногах. Проклятый перегруз брал своё по полной программе. Зал высосал из меня весь внутренний ресурс, выжал досуха, подчистую, как и ожидалось. Резкий прохладный ветер немного остудил пылающее лицо, принес запах выхлопных газов и дорожной сырости.
До оставленной на парковке белой «Киа» мы медленно шли пешком. Лера плотно прижалась к моему плечу.
— Ген…
Она замолчала. Повернула голову ко мне
— Спасибо тебе.
— С праздником тебя.
— Спасибо. Это лучший подарок.
Я нажал кнопку на брелоке. Машина приветливо мигнула фарами.
Дорога обратно прошла в ровном спокойном ритме. Лера сидела на пассажирском сидении, убрала телефон в сумку. Она не проверяла рабочие чаты, не отвечала на звонки. Словно весь остальной мир остался там, за стеклянными дверями «Ленкома». Я рулил левой рукой, вёл арендованный седан предельно аккуратно, держал скорость в пределах девяноста километров в час. Радио включать не стал. Не хотелось разрушать этот хрупкий купол, выросший вокруг нас. В салоне висело осязаемое уютное молчание. Оно мягко светилось прозрачным янтарём. На кончике языка разливалась прохладная чистая вода без малейшей примеси горечи или страха.
МКАД проскочили довольно быстро, без вечерних заторов. Загородное шоссе встретило нас тёмными безлюдными обочинами, редкими вспышками встречных фар. Я смотрел на белую разметку, чувствовал тепло Лериной ладони, слушал мерный успокаивающий гул мотора. Пульсирующая боль в затылке понемногу отступала, растворялась в этой правильной дорожной тишине. Гена Петров крутил баранку,
