Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов
— Гена. Ну ты сегодня прям.
Она окинула меня долгим взглядом с ног до головы. Задержалась на свежей белой рубашке, новых темных брюках. Янтарь в её ауре ощутимо потеплел, набрав густоту. Золотистая искра мигнула у виска. Вкус карамели во рту стал отчетливее, заполняя рецепторы.
Я чувствовал себя первокурсником на первом свидании. Но вполне довольный собственной жизнью.
Внутри просторного холла пахло печеным мясом, терпким розмарином, чем-то сладким. Наемный повар — незаметный мужик лет пятидесяти в белоснежном фартуке — поставил на деревянный стол две глубокие керамические тарелки. Коротко кивнул Лере. Быстро собрал свои ножи в черный кожаный чехол, застегнул молнию, молча исчез из дома. Мы остались вдвоем в большой гостиной.
На обед был суп-крем из тыквы, щедро посыпанный очищенными семечками. Потом запеченная курицас зелеными веточками тимьяна. Рядом с серебряными приборами стоял высокий бокал белого вина для Леры. Мне налили домашний клюквенный морс в массивный граненый стакан.
Контраст с моим утром был сумасшедший. Несколько часов назад я ел щи из чугунка у бабушки. Слушал монотонный храп толстого кота Маркиза, смотрел на старую потрескавшуюся печку. Сейчас сидел за дизайнерским столом, держал тяжелую вилку, зачерпывал ложкой тыквенное пюре. Мозг слегка коротило от таких радикальных перепадов реальности.
— Ты где до обеда был-то? — Лера произнесла это в тарелку, не поднимая глаз, и я понял, что вопрос — пристрелочный.
— У бабушки. С тремя кустами гортензии. И с мужиком Игорем, который плетёт кресла-качалки в гаражном массиве под Тулой.
Она секунду смотрела на меня, а потом засмеялась.
— А далеко бабушка от Тулы живет?
— Километров двадцать.
— И как ты кресло-качалку то довез на седане?
— Это длинная и печальная история, — я улыбнулся. — Но с хорошим концом.
— Бабушка оценила?
— Не то слово. Сказала, что только в нем теперь будет вечерами вязать.
— Так куда мы едем? — спросила Лера, аккуратно отделяя кусочек курицы.
— В пол пятого выезжаем. Возьми с собой что-нибудь тёплое сверху. Выйдем на пять минут, потом снова в тепло.
— Гена, на концерт какой-то, что ли?
— Не угадаешь.
— Я уже угадала. — Она откинулась на высокую спинку стула, скрестила руки на груди, изображая комичную строгость. — Ну не порть мне сюрприз, не подтверждай ничего. Пусть интрига живет своей жизнью.
Ровно в шестнадцать тридцать мы вышли из дома, сели в машину.
Курс лежал на Москву, по трассе М2 строго на север. Дорога пока оставалась относительно свободной. Вечерний час пик собирался накрыть нас чуть позже. В салоне негромко играл джаз. Майлз Дэвис, знаменитая композиция «So What». Труба выводила долгий неспешный рисунок, контрабас задавал ровный четкий пульс. Я не стал переключать радио на новостной канал, оставил джаз приятным фоном.
Замкнутое пространство салона сработало как мощный резонатор. Интерфейс наполнил машину ее сильными эмоциями, не давая им рассеяться в холодном воздухе. Янтарь стал глубоким. Поразительно плотным, почти осязаемым. К нему добавилась тонкая голубая нота. Светлая лазурь. Тихое, невероятно уверенное предвкушение хорошего вечера. Я крутил кожаную баранку, мы слушали Майлза Дэвиса и я осознавал очень простую вещь. Жизнь иногда выруливает на очень странные, абсолютно правильные рельсы.
На подъезде к МКАДу мы предсказуемо уперлись в сплошную красную зону. Поток плотно встал. Тормозные огни сотен автомобилей впереди слились в одну бесконечную яркую гирлянду.
— Стоим, — констатировал я вслух, плавно сбрасывая скорость до пешеходной.
Я включил правый поворотник. Пропустил тяжелую фуру дальнобойщика, ушел правее. Свернул на Каширское шоссе, решив обойти основной затор через город. Навигатор быстро пересчитал маршрут, добавил десять неприятных минут к общему времени в пути.
Лера смотрела на проплывающие мимо бетонные заборы, серые эстакады, рекламные щиты, первые желтые фонари, которые только начали загораться над забитой трассой. Она не торопила меня, не вздыхала тяжело. Ей было комфортно просто ехать со мной в этой машине. Это теплое спокойствие передалось мне напрямую.
В центральную часть Москвы въехали уже в плотных весенних сумерках. Огромный город зажег яркую рекламу, неоновые вывески ресторанов, архитектурную подсветку высоких зданий. Мы медленно пробирались через центр. Аккуратно лавировали между наглыми таксистами, суетливыми курьерами на желтых мопедах, черными седанами чиновников. В восемнадцать тридцать я повернул руль, выезжая на Малую Дмитровку.
Парковочных мест ожидаемо не было. Я медленно проехал квартал вверх по односторонней улице. Нашел узкий свободный карман между черным тонированным «Гелендвагеном» и пыльной старой «Ауди». Аккуратно втиснул туда габаритную «Киа». Выровнял передние колеса, крепко затянул ручной тормоз. Заглушил двигатель.
— Приехали.
Мы вышли на узкий тротуар. Вечерний московский воздух оказался сырым, довольно колючим, с явной примесью тяжелого бензинового выхлопа. Лера запахнула дорогое пальто плотнее, поправила высокий стильный воротник.
— Где это мы. — Она внимательно огляделась по сторонам. Изучала лепнину исторических фасадов, ярко светящиеся витрины ближайших кафе.
Я ничего не ответил. Подошел вплотную, молча взял ее за руку. Ладонь у нее оказалась теплой. Моя внутренняя холодная серебристая решимость тихо смешалась с её плотной пульсирующей янтарной радостью. Я слегка сжал её пальцы. Она ответила тем же коротким уверенным пожатием. Мы пошли по гладкой брусчатке вверх по вечерней шумной улице, оставляя запертую машину далеко позади.
Малая Дмитровка встретила нас сырым мартовским ветром. Мы шли по тротуару, огибая редкие лужи. Под ботинками похрустывали нерастаявшие куски снега и остатки дорожного реагента. Я вёл Леру к знаменитому зданию с колоннами, стараясь не слишком заметно проверять время на своих дешевых пластиковых часах. Моросил мелкий противный дождь, ветер забирался под воротник куртки. Обычная московская погода. Люди вокруг спешили по своим делам, кутались в шарфы, ныряли в двери кафе, перепрыгивали через грязь на обочинах. Я краем глаза ловил вспышки их эмоций — усталость рабочего дня, раздражение от сырости, предвкушение праздничного ужина, глухую тревогу за оставленных дома детей. Мелкие бытовые всплески, ничего критичного. Я аккуратно гасил эти сигналы, концентрируясь на ровном янтарном свечении, которое исходило от идущей рядом женщины.
У афиши «Ленкома» Лера остановилась. Просто встала как вкопанная посреди дороги. На стенде под толстым стеклом висел большой плакат «Юнона и Авось», рядом белел бумажный лист — состав актеров на сегодняшний праздничный вечер. Она посмотрела на стекло. Потом медленно перевела взгляд на меня. Снова уставилась на афишу.
И вот тут её аура полыхнула так, что у меня буквально свело челюсть. Густой насыщенный янтарь мгновенно залил всё пространство между нами, прошил мой интерфейс насквозь. На языке моментально осело целое ведро тягучей карамели Серпуховского кондитерского цеха. Следом в кровь ворвались острые пузырьки ледяного шампанского. Я
