Восхождение Морна. Том 8 - Сергей Леонидович Орлов
Я медленно опустил руку и развернулся обратно к окну. Но там уже никого не было.
Только глухая стена в тёмных обоях да тяжёлая штора у окна. Ни сквозняка, ни запаха, ни складки на ткани, которая выдала бы движение. Будто никого здесь и не было, а весь этот воздушный поцелуй вместе с огненным пузырём мне просто померещился.
Зато на стене кое-что было.
Прямо на том месте, где она только что стояла, на уровне моей головы, по обоям расползался знак. Чёрный, аккуратно выжженный по дереву насквозь через обои. Будто кто-то методично, не торопясь, выводил его раскалённым гвоздём. Круг, размером с мою ладонь, разорванный по диагонали, и три коротких чёрточки внутри, не симметрично расходящиеся в разные стороны. Их будто ребенок рисовал, который старательно выводит прямые линии, но получается у него так себе.
Я подошёл к стене и тронул знак пальцем. Тёплый. Напоминало остывающую печку через час после того, как её перестали топить.
Странная штука. Я смотрел на рисунок и чувствовал, что где-то его уже видел. Только хоть убей не мог вспомнить, где. Будто зашёл в незнакомый дом, в котором, почему-то, всё было до боли знакомо.
Я постоял ещё немного, пытаясь зацепиться за эту мысль, но голова отказывалась нормально работать. Из носа всё ещё капала кровь, и я машинально вытер её тыльной стороной запястья.
«Господин Морн.» — прозвучал голос Себастьяна. — «Ваш брат…»
Я обернулся и именно в этот момент Феликс начал приходить в себя. Сначала под одеялом дёрнулась одна рука, потом вторая. Грудь поднялась глубоким нормальным вдохом, без того рваного жара, который последние несколько минут волнами выкатывался у него из груди. Феликс глухо закашлялся, как кашляют люди, выныривающие из долгого тяжёлого сна, и наконец-то открыл глаза.
Секунд десять он лежал и пялился в потолок без всякого выражения, будто ждал, что потолок ему что-нибудь скажет. Потолок благоразумно молчал. Я тоже молчал и давал брату прийти в себя в своём темпе, потому что после такой «прожарки» внутри собственного тела человеку обычно нужна пауза, прежде чем вспомнить, как его зовут и где он вообще находится.
Наконец он скосил глаза и увидел меня. Взгляд у него был мутный, плавающий, как у человека, который ещё толком не вернулся обратно в собственное тело.
«Ну здравствуй, страдалец,» — подумал я про себя.
Я подтащил к кровати табурет и тяжело на него опустился. Левую ладонь со свежей пробудившейся печатью аккуратно убрал за бедро, подальше от глаз брата. Феликсу лучше пока не знать, про мой пробуждённый огонь. Сначала разберемся с его состоянием, а уже потом будем решать, в каком порядке вываливать на него остальные новости.
Я плеснул воду из кувшина в кружку и протянул ему.
— На.
Феликс с трудом приподнялся на локте и принял кружку дрожащей рукой. Понюхал. Посмотрел на меня сверху вниз, насколько это было возможно из его положения, и сипло выдавил:
— Это вино?
— Какое нахрен вино? Ты сегодня чуть не сгорел изнутри, причём в самом прямом смысле. Так что на ближайший месяц можешь вообще забыть про всё, где есть хоть капля алкоголя.
Феликс что-то недовольно проворчал себе под нос, но кружку всё-таки опустошил. Жадно, до дна, расплескав половину на грудь и даже не заметив этого.
Затем откинул голову обратно на подушку и несколько секунд просто дышал, привыкая к тому, что горло снова пропускает воздух в обе стороны. И только когда отдышался, заговорил снова. Сорванным голосом, который царапал на каждом слоге:
— Что… со мной было?
Я прикинул, как ему лучше ответить, и решил рубить с плеча. Феликс был не из тех людей, кому новости подавали на бархатной подушечке. Этот пацан за пару секунд почует, что я ему чего-то недоговариваю, надуется, как мышь на крупу, и пойдёт собирать настоящую картину из других источников.
— Феликс… у тебя пробудился родовой огонь…
Феликс смотрел на меня секунд пять не моргая, и я физически видел, как до него доходит сказанное. Сначала добралось до глаз — зрачок слегка расширился, потом сжался обратно. Следом дёрнулись брови, и морщина между ними, до этого собранная в плотный узел, начала медленно расходиться в стороны. Последними отозвались губы. Они даже не дрогнули, просто чуть-чуть приоткрылись, как у человека, который собирался что-то сказать, открыл рот, и в последнюю секунду понял, что ни одно слово сюда сейчас не годится.
И на этой полуоткрытой паузе Феликс просто закрыл глаза.
Лежал он так долго, и я уже было собрался тронуть его за плечо, потому что решил, что брат опять отрубился. Но в тот момент, когда моя рука уже почти коснулась его плеча, у Феликса под одеялом мелко-мелко задрожали плечи. Один раз. Второй. И только на третьем до меня дошло, что Феликс смеётся.
Сначала тихо, почти беззвучно. Грудь под одеялом подрагивала, и больше ничего. Потом громче, уже в полный голос, и тут же сорвался в кашель. Откашлялся, и снова смех, и снова кашель. Я отодвинул руку, откинулся на табурете и стал ждать.
Я знал этот смех. Видел его уже однажды, в прошлой жизни.
У меня в зале занимался один пацан, Серёжа, ему тогда лет тринадцать было. Худенький, ушастый, на каждой тренировке выкладывался так, будто от этого зависела жизнь его и всех его близких. Дома у него было невесело: батя поддавал, мать пахала на двух работах, и на сына у неё хватало сил только чтобы покормить и спросить, сделал ли уроки. Парень за два года ни разу не пожаловался, не пропустил ни одной тренировки, и к четырнадцати взял первенство области. И вот когда я подошёл к нему после боя поздравить, у пацана точно так же сначала грудь задрожала, потом плечи, потом он сел на скамейку прямо в перчатках и засмеялся. И это продолжалось минут десять.
В тот момент я подумал, что у пацана просто сдали нервы. И только спустя время, уже задним числом, до меня дошло, что это была не истерика и не срыв. Это была разрядка после двух лет, в которые Серёжа ни разу не позволил себе расслабиться. Накопленное напряжение наконец-то нашло себе выход, и выход этот оказался именно таким — через смех, который человек сам не мог в себе
