Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский
Я посмотрел на своих. На Гурама, Константина, Алексея Павловича. Троих людей, с которыми я познакомился четыре дня назад в поезде, а сейчас стоял в чужой стране, в закрытом госпитале, под вооружённой охраной, перед операцией, от исхода которой зависела не только жизнь пациента, но, возможно, и наши собственные.
И Ника.
Ника, которая сидит у бассейна в отеле, читает книгу, пьёт гранатовый сок, гладит живот с нашим ребёнком внутри и ждёт, когда муж вернётся. Ника, которая не знает, что муж заперт в военном госпитале, и что телефоны отключены, и что через час он вскроет грудную клетку племянника Султана.
Она будет ждать до вечера. Потом начнёт волноваться. Потом испугается. Побежит в консульство. Или к менталистам Серебряного, если сумеет их найти. Или к местной полиции, которая ничем не поможет.
Я сглотнул. В горле было сухо, и слюна прошла трудно.
— Час, — сказал я Керим-бею. — Мне нужна горячая вода, мыло, чистое хирургическое бельё на четверых, перчатки шестого и седьмого размера, и полный набор для торакотомии. Стернотом, рёберный ранорасширитель, набор для шунтирования, на случай повреждения коронарной артерии. Реанимационный поддон, запас крови той же группы, что у пациента, минимум две дозы, лучше четыре. И анестезиолога. Вашего лучшего.
Керим-бей кивнул.
— Будет сделано, — произнёс он и вышел из кабинета. Солдаты за дверью вытянулись, пропуская его.
Мустафа-бей по-прежнему сидел за столом, и перед ним по-прежнему лежали снимки КТ, белое кольцо панциря вокруг сердца его пациента, которого он лечил восемь месяцев от болезни печени.
Он поднял на меня глаза. В них я прочитал то, чего не ожидал, благодарность. Не за диагноз. За то, что я не сказал ни слова о его ошибке при Керим-бее. За то, что доказательства легли на стол молча, без комментариев и без обвинений.
Я кивнул ему. Он кивнул мне. Между двумя кивками прошла вся дистанция от профессиональной ненависти до профессионального уважения, и пройдена она была в полной тишине.
Мы вышли из кабинета. Константин шёл рядом со мной, и лицо у него было белым.
— Илья Григорьевич, — сказал он тихо. — Я никогда не ассистировал на торакотомии. Только наблюдал. Дважды.
— Я тоже делаю это в первый раз, — ответил я. — На живом пациенте.
Константин споткнулся на ровном месте.
Гурам, шедший впереди, обернулся.
— Я делал, — произнёс он. — Восемь раз. Полевые условия, огнестрельные ранения грудной клетки. Декортикацию, ни разу. Но грудную клетку вскрывать умею.
— Тогда вы ведёте доступ, — сказал я. — Стернотомия, обнажение перикарда. Дальше работаю я.
Алексей Павлович шёл последним. Он молчал. Папку со снимками он по-прежнему держал у груди, и по тому, как ровно он дышал, я знал, что он готов.
Мы шли по коридору госпиталя, четверо русских лекарей в мятых костюмах, без связи с внешним миром. За спиной, вооружённая охрана. Впереди операция, к которой ни один из нас не готовился.
И Ника, которая ждала меня у бассейна, не знала ничего.
Глава 18
Операционная располагалась на втором этаже, в конце длинного коридора с высокими сводами и полосой мозаичного пола, по которой наши шаги отдавались эхом. За нами шли два солдата.
Керим-бей провёл нас мимо трёх закрытых дверей и остановился у четвёртой. Тяжёлая створка из лакированного дерева открылась, и за ней было помещение, в котором я узнал операционный зал, перестроенный из обычной палаты. Стены облицованы белой плиткой до середины, а выше побелка. Два больших окна занавешены марлевыми шторами, и сквозь ткань в комнату падал рассеянный свет. В центре стоял операционный стол на чугунных ножках с механическим подъёмником, и над ним висели четыре артефактных лампы.
На столе лежал Кемаль-паша. Анестезиолог, пожилой турецкий лекарь в хирургическом халате и белой чалме поменьше, чем у Мустафы-бея, уже установил эфирную маску. Грудная клетка пациента была обнажена и обработана йодом, кожа от антисептика приобрела рыжий оттенок, на котором отчётливо проступал рисунок рёбер. Каждое ребро было видно отдельно, потому что подкожного жира у Кемаль-паши не осталось вовсе. Живот, перетянутый широким бинтом после лапароцентеза, по-прежнему выпирал из-под простыни огромным бугром.
На инструментальном столике лежали наборы: стернотом, рёберный ранорасширитель Финочетто, зажимы, пинцеты, ножницы. Отдельно, в стерильном лотке, набор микрохирургических инструментов, которых я не заказывал, но которые Керим-бей, по всей видимости, распорядился добавить на всякий случай. На подставке у стены стояли две стеклянные банки с донорской кровью, трубки от них тянулись к вене на левой руке пациента.
Мы переоделись в хирургическое бельё за ширмой. Белые халаты турецкого госпиталя отличались от наших муромских покроем воротника и длиной рукава, но сидели нормально. Перчатки оказались тонкие, хорошего качества, и когда я натянул их на пальцы, латекс лёг плотно, как вторая кожа.
Я подошёл к столу и встал с правой стороны. Гурам занял место напротив. Константин устроился у изголовья, рядом с анестезиологом, и перед ним на штативе висел ртутный манометр, подключённый к артериальной канюле в лучевой артерии пациента. Алексей Павлович встал за моим левым плечом.
Анестезиолог, не поднимая глаз от маски, произнёс что-то по-турецки. Керим-бей, стоявший у двери, перевёл:
— Пациент под наркозом. Эфир, третья стадия. Давление семьдесят на сорок, пульс сорок восемь. Диурез за последний час, двадцать миллилитров. Анестезиолог предупреждает, что запас прочности минимальный.
Семьдесят на сорок. У здорового мужчины при таком давлении уже начинается централизация кровообращения, организм отключает периферию и бросает всё на мозг и сердце. У Кемаль-паши этот механизм работал восемь месяцев подряд, и запас был выбран до донца.
Я посмотрел на Гурама. Он стоял с вытянутыми руками, и сестра завязывала ему тесёмки на халате за спиной. Лицо у него было спокойным.
— Гурам Автандилович, — сказал я. — Начинайте.
Гурам кивнул. Взял со столика скальпель и наклонился над грудиной.
Первый разрез прошёл по средней линии, от яремной вырезки до мечевидного отростка. Кожа у Кемаль-паши была тонкой и лезвие прошло через неё почти без сопротивления. За кожей обнажилась бледная и гладкая надкостница, покрывавшая грудину ровным слоем. Крови почти не было, только розоватая сукровица, которую Алексей Павлович тут же промокнул тампоном.
Гурам отложил скальпель и взял стернотом. Рукоятки инструмента лежали в его руках плотно, и я видел, как он перехватил их чуть выше, там, где рычаг даёт максимальное усилие. Он
