Не та героиня этой дорамы - Дада Смехова
Нам сейчас главное — успокоить его и направить кнужноймысли.
Я даже похлопала его по ладони, как настоящий полевой психолог.
Типа: всё, малыш, всё будет хорошо.
Он смотрел на наши руки… и потом накрыл мою ладонь своей.
Наклонился.
И шепнул, с едва заметной усмешкой:
— Кажется, я её УЖЕ… разлюбил.
Глава 24
— Кажется, я её уже… разлюбил.
Я замерла, уставившись на наши руки так, решая не ослышалась ли я.
Так просто?
И всё?
И где же обещанные годы терапии, слёзы, проживание травм, работа с внутренним ребёнком, медитации, мантры, дневники благодарности?
Кажется я поняла!!!.
Главное —душевный подход, ну конечно.
Вернусь домой — пойду на курсы психологов.
Хотя… в нашем мире так быстро лечить вообще-то не принято.
Невыгодно.
Пожизненная терапия должна же кормить специалистов.
А тут — бах — и готово.
Не модель, а катастрофа для рынка услуг.
Я медленно подняла голову, пытаясь понять:
он это сказал, потому что правда так думает, или потому что хочет, чтобы я отстала?
Чтоб я не лезла в дела, где не должна быть?
Или… чтобы перевести фокус с того, что он увидел в той комнате?
Но сейчас главное — он действительно переключился.
И это уже победа.
Он улыбался.
И у него была удивительная улыбка — она полностью меняла его лицо, сглаживала резкость линий, делала его каким-то … почти мальчишкой.
Интересно, сколько ему вообще лет?
Иногда кажется — двадцать.
Иногда — сто двадцать.
Хотя и без улыбки он выглядел не менее экзотично.
То серьёзный, будто несёт на себе всю тяжесть мира.
То задумчивый, как человек, который слышит больше, чем говорит.
А иногда — опасный, даже хищный, особенно с этим разрезом глаз, который мог быть и мягким, и пугающе внимательным в зависимости от того, куда именно он смотрел.
Но я, честно говоря, не очень разбираюсь в аристократических азиатских лицах — у них эмоции где-то глубже, чем на поверхности.
И угадать, что он действительно чувствует, — задача со звёздочкой.
Но сейчас…
Сейчас он выглядел спокойным.
Он медленно окинул меня взглядом — вдумчивым, внимательным, таким, будто оценивал обстановку перед началом сложной операции. Потом протянул руки к моему поясу, чуть наклонил голову и спросил:
— Я поправлю, — тихо сказал.
Ещё один короткий взгляд, будто проверял, не укушу ли.
— Можно?
Я опустила взгляд. Пояс…пояс жил своей жизнью. Он благополучно уполз с талии куда-то ниже, держась исключительно на надежде и моей мечте о приличном виде, полы кафтана держались на честном слове и силе притяжения, а вырез… ну, вырез был шикарный, ничего не скажешь.
И судя по тому, как четвертый на секунду завис, он это тоже оценил.
— Можно, — сказала я, с вызывающей улыбкой. Ну а почему бы и нет? Такие моменты надо проживать с удовольствием.
Он ощутимо дёрнулся, и убрал руки — будто понял, что ещё чуть-чуть, и он окажется в ситуации, где инициатором будет уже не он.
— Поправь пояс, — сказал он твёрже и даже шаг назад сделал.
Интересно.
Это что сейчас было?
Стратегический отход? Переоценка рисков? Паника?
Хорошо … подумаем потом.
Я ухватилась за пояс, попыталась стянуть его — но он был жёсткий, широкий, и вёл себя так, будто я пытаюсь согнуть балку от моста.
Толстый.
Несгибаемый.
Как характер некоторых местных принцев.
Не поддавался.
Вообще.
Четвёртый понаблюдал пару секунд, затем тихо выдохнул — с той интонацией, с которой люди говорят «ладно, отойди, сам сделаю» — и шагнул ко мне.
Двумя пальцами, аккуратно, почти не касаясь меня, взял пояс, второй рукой затянул — раз! — и я вдруг стала на пять сантиметров выше и на один вдох короче.
Конец пояса ловко заправил за спину.
Удовлетворенно кивнул, затем лёгким движением одёрнул полы кафтана — и он вдруг сел почти идеально.
Ну… если не считать длины, которую скорректировать можно только одним способом:
поставить меня на стульчик.
Как новогоднюю ёлочку.
Он полюбовался результатом своей работы, а я почувствовала себя в панцире — дышать сложно, согнуться невозможно, всё зафиксировано так крепко, что я могла бы спокойно участвовать в реконструкции средневековых боёв.
Ну ладно. Главное, что это великолепие хотя бы не свалится с меня в ближайшие пять минут. Уже успех.
Он выглянул в проём, проверил обстановку, потом посмотрел на меня и коротко кивнул: выходим.
Я попыталась сделать первый шаг и сразу поняла, что превратилась в ржавого робота, которому забыли смазать суставы.
Принц уже вышел и шёл вперёд быстро и уверенно, как человек, у которого в жизни никогда не было проблемы подола длиной в три километра.
А я?
Я пыталась его догнать, но разогнаться просто не могла — я банально не понимала, как ставить ноги, чтобы не наступить на ткань и не поцеловать пол всем своим героическим лицом.
Он оглянулся, увидел мою отчаянную походку и тяжело вздохнул.
Опять.
(Кажется, у него будет целое собрание вздохов «специально для меня».)
Он шагнул назад, схватил меня за запястье и резко ускорил моё движение — примерно в восемь раз.
Я побежала… ну, «побежала» — это громко сказано.
Скорее, ковыляла, как пингвин, который пытается адаптироваться к новой модели лап.
Причём разрезы в кафтане теперь оказались спереди — спасибо жёсткой фиксации — и я судорожно пыталась попасть ногами вправильныещели, чтобы не улететь.
Широко расставив ноги, как утка, я спешно семенила за ним, стараясь удерживать подол между ними, чтобы не наступить на ткань и не рухнуть.
Мыдобежалидо нужного места — точнее, я бежала, а он шёл широкими уверенными шагами.
И в следующую секунду он резко остановился.
Я, естественно, впечаталась в него всем корпусом.
И да.
Конечно.
Ещё один его обречённый вздох.
Я оглянулась.
До двери — всего пару шагов.
До вешалки с моей одеждой, которая сейчас трагично лежала на полу, — метра три.
Но добраться до неё — отдельный квест, потому что она была между нами и первым принцем с Лизкой.
Они замерли, едва мы приблизились.
Я подозрительно прищурилась, оценивая обстановку:
что он там задумал?
Не навредит ли Лизке?
