Герой Ымперии - Валерий Масляев

на подоконнике, возле примуса; папка Евлампии – по-прежнему закрытой. Никто ничего не забрал, что принёс.

– Постойте, – сказал я уже не тем голосом, которым командуют отбой. – Спасибо. Что вы пришли. И… это всё?

– Нет, – ответила Командир. – Утром мы вернёмся. Но уже – по делу.

– И без этого цирка, – добавила Лилитта и впервые за ночь хмыкнула так, как хмыкают на посту медсестры в четыре утра: чтобы никто не умер от серьёзности.

– Я оставлю список, – сказала библиотекарша. – Он греет лучше грелки.

– Я оставлю перчатки, – заметила Невеста. – Чтобы никто не боялся брать за руку.

– А я оставлю право на дуэль, – маршалла подняла бровь. – На случай, если снова вздумаете отступать.

– И я оставлю… – баронесса поискала слово и не нашла, – ну, сам поймёшь.

Полина не сказала ничего. Просто слегка кивнула —люди, принимающие решения не объясняют.

Евлампия посмотрела на дверь и на меня:

– Я, если позволите, оставлю неподавленную эмоцию. Пусть здесь полежит. Её редко где не прячут.

Марфа подхватила поднос:

– А я – чайник. Приду позже заберу. Он всё равно старый.

– Не забирайте, – сказал я. – Оставьте. Пусть будет чем заняться рукам, когда станет тихо.

Дворецкий приоткрыл дверь – на ширину своего профиля.

– Сударь, – сказал он, – у нас в коридоре тишина. Я посторожу на улице, у берёзы. Это удобней для слуха.

– Сядьте здесь, – предложила библиотекарша и подвинула ему стул. – Мы, кажется, уже не помешаем друг другу.

Они выходили по одной, и каждая вроде бы уходила, но всякий раз кто-то оборачивался: поправить плед, вернуть на место кружку, поправить сапог, прикрыть занавеску. Тихая суета ухода – как утором на кухне большого дома, где все знают, кто где хранит соль.

Когда дверь закрылась окончательно, я впервые за ночь лег так, как ложатся люди, которые рассчитывают проснуться. Под голову – шинель. На груди – тёплая тяжесть, которую оставил плед с именами. За дверью шевелился дворецкий. Во дворе всё ещё возились с колёсами, но теперь эти звуки казались не чужими, а нужными – как шум подъезда, когда знаешь всех по походке.

– Сударь, – сказал из-за двери дворецкий негромко, – я насчитал двенадцать. Служанка – тринадцатая. Если честно, ожидал больше.

– Не считайте, – ответил я. – Это не про счёт.

– Знаю, – сказал он. – Просто привычка.

Он отодвинул стул, устроился поудобней. Кровати в комнате было по-прежнему одна, но в ощущении стало больше места. Сразу.

За ночь я проснулся дважды. Один раз – от того, что пахнуло керосином: примус остывал, и металл отдавал в воздух остывающую грамматику дня. Другой – от того, что кто-то тихо постоял у двери, не постучал, не вошёл, просто постоял – и ушёл по коридору в ту сторону, где у лестницы поднимается щепа. Я не спрашивал кто. Утро само узнает.

До рассвета оставалось немного. Комната, казалось, дышала – но ровно. Как «мы», которым можно доверить сон. Я подумал, что если это и правда Автор? Ну и пусть. Это редкий случай, когда чужая воля совпадает с человеческой.

А потом всё стало тише, чем может быть тишина. И я заснул.

Глава двадцать первая. Утро после

Проснулся я от запаха хлеба и дыма. Утро в Смехограде всегда начиналось одинаково: пекари вытаскивали из печей круглые лепёшки, дым ложился на улицы, как мягкий туман, и город пах не миром – выживанием. Сквозь приоткрытую дверь тянуло прохладой и чем-то очень обыденным – человеческим дыханием после сна, когда небо ещё серое, а мысли уже собираются в очередь.

Дворецкий спал сидя у стены, с головой, уткнувшейся в плечо. На коленях – его неизменная книга учёта, но записи в ней уже давно не велись: чернила закончились вчера.

На столе – холодный чай, недоеденный хлеб и плед с именами, где ночью лежали все наши «возможно». Я потрогал край ткани – он был ещё тёплым, будто за ночь впитал в себя дыхание тех, кто сидел рядом.

Комната выглядела почти мирной. Только сапоги маршалли, стоявшие у кровати, напоминали, что всё это – не дом, а передышка между мирами.

Я вышел во двор. Воздух был густой, влажный, с привкусом железа. Примус стоял у стены, обугленный и гордый, как ветеран, которому дали отдохнуть.

На крыльце – Командир. В руках кружка кофе, волосы собраны, лицо – спокойное, почти обычное.

– Утро, – сказала она, не поворачиваясь. – Выглядите живым.

– Кажется, да. – Я потянулся, чувствуя, как гудит спина. – Все ушли?

– По делам. Кто-то к Братству, кто-то в город. Баронесса оставила записку – будет на совете у Регламентии. Принцесса ушла раньше всех, сказала, что «привыкла к отступлениям, но не к поражениям».

– Понятно.

– Остальные ждут вас у моста. Говорят, пора.

Она подала мне вторую кружку. Кофе был горький, как признание.

– Странное было чувство ночью, – сказала она после паузы. – Все рядом, но никто не трогает. Будто тишина сама пришла и сказала: «Теперь можно».

– Может, так и надо, – ответил я. – После любой войны люди ищут не победу, а место, где можно посидеть. Вместе. Без звука.

Командир кивнула.

– А вы не спрашиваете, зачем они пришли?

– Уже спрашивал. Ответ был… честный.

– И что вы поняли?

– Что в этом мире даже желания иногда пишут не мы. Но всё равно хотим их сами.

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем нужно, и сказала:

– Мы пойдём через старую типографию. Там меньше патрулей.

– Сколько нас?

– Полсотни. И ваши рифмующие.

– А Милена?

– Ушла ночью. Без слов. Только оставила листок.

Она достала из кармана сложенный вчетверо клочок бумаги и протянула мне.

На нём было написано шариковой ручкой, не чернилами, не пером:

«Не ищи смысла. Просто действуй, пока тебя ещё видно».

Я сложил бумажку и сунул в карман.

– Она вернётся. Такие люди всегда возвращаются, чтобы сказать последнее слово.

Командир усмехнулась.

– Тогда давайте не давать ей повода.

Мы шли по городу, который уже научился молчать. Дома стояли, как страницы, на которых кто-то забыл текст. Улицы пусты. Собаки – редкие, серые, худые. На перекрёстке двое Слиневинцев спорили о маршруте, третий чинил шлем, вставляя в трещину кусок стекла.

– Сколько осталось до Редакции? – спросил я.

– Полдня пути, – ответила Лавелла, догоняя нас. – Но лучше идти осторожно. У них новые фильтры – распознают даже сомнение.

– А у нас что?

– Пока есть примус и чувство вины – всё остальное можно достроить.

Она говорила с сухой иронией, но глаза выдавали усталость.

– Вы вообще спали?

– Нет, – сказала она. – Кто-то должен помнить, что утро – это не награда, а просто продолжение ночи.

На мосту через канал ждали