Барышни и барыши (СИ) - Иванов Дмитрий

Следующая остановка намечалась верстах в шестидесяти — в селе Нижний Ландех. Путь не слишком дальний, потому и выехать решили попозже — пусть кони отдохнут.

Но утром выяснилось, что все три кучера Барановых изволили нажраться. И коней, разумеется, к поездке никто не изготовил. И тут я воочию убедился: драть подчинённых в русской армии умели испокон веков. Платон Иванович был грозен, а конюхи — бледны и испуганны.

Один лишь Тимоха гордо демонстрировал, что он трезв как стёклышко, и готов ради хозяина хоть кучером побыть, хоть посыльным.

Я не преминул воспользоваться случаем и отправил его купить цветы у местных торговок да пирожные в какой-нибудь ближайшей кондитерской лавке. И, что похвально, он справился.

Дарю, как полагается: цветы — тёте Тане, пироженки — Анечке. И тут слышу строгий, ещё не остывший от утреннего разноса голос полковника:

— Это как же вас понимать, сударь? Вы что, решили поухаживать за моей девочкой?

Вот ведь… А ему что, жена ничего не сказала? Я же вроде уже испрашивал дозволения. Надеюсь, не будет меня дубасить, как своих нерадивых слуг. Хотя, судя по багровому лицу и налитым кровью глазам, настроение у него как раз подходящее…

Решение пришло молниеносно.

— Я бы и поухаживал, да жаль, дама несвободна! — дерзко ответил я и незаметно, во всяком случае мне так показалось, сделал маленький шажок назад.

Разумеется, я имел в виду супругу полковника — и оставалось лишь успеть это пояснить, пока меня не записали в отчаянные соблазнители.

— Это тебе Ванюша сказал? Неправда то! Мы с корнетом даже не целовались! — вдруг выпалила Аня, сбив этим признанием все мои планы по куртуазному общению.

Глава 28

Глава 28

ПапА и МамА, похоже, и впрямь были не в курсе. Удивление на их лицах читалось явственное, но пока ещё без ноток праведного гнева. Однако быстро оправившись, каждый задал свой вопрос.

— Это какой такой корнет? Не барон ли Рушвиц? — настороженно спросила маман.

— А не позволил ли барон себе чего… лишнего? — строго спросил полковник, отчего я, мысленно не раз позволявший себе «лишнего» в отношении их дочки, сразу припух.

— Что вы! Что ты!.. Лёша!.. Ваня!.. — заметалась, Аня, готовая обвинять всех подряд, поняв что проговорилась.

— Так я жду ответа на свой вопрос! — грозно, чуть повысив голос, повторил папа.

— И я, — заметно тише, но куда опаснее, пропела матушка, одарив дочь такой натянутой елейной улыбкой, что сразу стало ясно: на её вопрос благоразумнее ответить первым.

Пытка дочки продолжилась уже в карете. Про нерадивых кучеров все моментально позабыли — теперь всё родительское внимание сосредоточилось на Анюте. Девицу без сантиментов перетащили в родительское транспортное средство, выгнав оттуда служанку Агафью.

Жаль, что меня не пригласили — я бы с живейшим интересом послушал. Всё-таки полезно знать, насколько глубоко девица, так сказать, морально пала. А вдруг, глядишь, и мне что подобное обломится, как тому счастливчику корнету?

Хотя… помня гнев Платона Ивановича, уже не сильно-то и хочется!

И в Нижнем Ландехе, и позже — в трактире, где наш караван столовался, — Аня вела себя тише воды, ниже травы: ни тебе милых шуток, ни игривых взглядов, ни невинных намёков. И поездка сразу утратила для меня всю свою прелесть.

Впрочем, уже на следующий день барышня, видать, отошла от родительского допроса… а может, и от лёгкой экзекуции. Щёчки вновь порозовели, голосок стал звонким, как прежде. Она снова принялась щебетать — и со мной, и с братом, — но, увы, без прежней беспечной лёгкости и кокетства.

— Обязательно, Лёшенька, вы должны нас навестить! И маменька будет рада, — говорила Анюта, переводя взгляд то на меня, то на маманю.

Родительница при этом едва заметно кивала и снисходительно улыбалась — так, что сразу становилось ясно: слова дочери одобрены, утверждены и допущены к употреблению.

— Непременно, — согласился я. — А быть может, и прогуляемся вместе. В Москве, к слову, есть парк с весьма приятственными местами…

— Ну, это не сразу, — всё с той же улыбкой, но твёрдо перебила меня Татьяна Павловна. — Для начала познакомьтесь поближе, бывайте у нас почаще. У благородных людей так принято.

Сказано это было, как мне показалось, вовсе не для меня, а для дочки. Тем не менее, я почтительно кивнул, будто бы соглашаясь с краткой инструкцией по обращению с благородной девицей.

Знаем-знаем… В здешние времена, если имеешь виды на такую барышню, действовать нужно строго по методичке.

Пункт первый — снискать расположение родителей: отвечать вежливо, смотреть прямо, шутить умеренно и ни в коем случае не проявлять излишней живости.

Пункт второй — стать в доме частым, но не назойливым гостем: появляться кстати, исчезать вовремя и неизменно вызывать одобрение хозяйки.

Пункт третий — держать дистанцию: без взглядов через край и всяких вольностей, которые могут быть истолкованы превратно.

Пункт четвёртый — при случае выразить уважение к учебному заведению, где барышня получает образование. Главное — не спрашивать, что именно она там получает.

Пункт пятый — регулярно показывать, что вы человек обстоятельный: интересуйтесь вопросами хлебопашества, духовенства и приходского попечительства.

Пункт шестой — ни при каких условиях не называть барышню «душкой». Это дурной тон, и позволяют себе такое лишь молодые офицеры.

Малейшее отступление от правил — и никакие «приятственные прогулки» тебе уже не светят.

Шуя, Иваново, Владимир… Города летели один за другим, и двадцать третьего августа — по старому, разумеется, стилю (а какой ещё тут может быть? революции-то не случилось!) — мы въехали в Москву и простились с семейством Барановых довольно душевно.

Что порадовало в дороге, так это то, что полковник в полной мере оценил мои папиросы. В карете ему дымить было нельзя, а останавливаться да набивать трубку — долго и хлопотно. А тут — раз-два, вытащил «Дымок», чиркнул, и пока дамы до ветру бегают, сам спокойно отошёл в лесок и покурил. Красота!

Оценил — ещё как оценил! Даже попросил с пяток коробок выкупить. Я, разумеется, не продал — подарил два десятка. Пусть знакомцам раздаёт да рассказывает, что в дороге лучше моего «Дымка» ничего не придумать. Из уст столь уважаемого человека такая реклама может дорогого стоить.

С нетерпением ждал, когда вновь увижу свой московский домик на Никольской — стал им почему-то дорожить. И вот наконец, мы въехали на знакомую улицу, и показался он: стоит, родимый, целёхонький, а из трубы тянется едва заметный дымок.

Постучались. Калитка отворилась, и я увидел сонного Владимира, которого, видимо, разбудил. Но он мог вернуться со смены и, несмотря на день, вполне имел право отдыхать.

— Алексей Алексеевич! Ну наконец-то! — обрадовался он, причём куда сильнее, чем, пожалуй, следовало бы.

— Отворяй ворота, — велю я. — Карету загоним. Всё ли у нас в порядке? Лизавета да Аксинья здесь? Хозяйство цело?

— Всё хорошо, — отозвался Владимир. — Дома эти две курицы: зря только жалованье получают. Дел у них никаких, разве что огород заставил в порядок привести…

— Батюшки, радость-то какая!

Ко мне навстречу бежит Лизавета.

Ну, слава Богу — будет хоть кого за зад ущипнуть, а то я, признаться, по женской ласке изголодал. Организм-то молодой, требует своего, чего уж там.

Правда, я ей вроде как обещал не приставать, да и она сама говорила, что девушка порядочная… Но ведь как радуется моему возвращению! И в лице просветлела, и кланяется чуть ли не до земли, а в голосе — сплошная милая нежность.

А может, это она просто… в чём провинилась, пока меня не было?

— Идём в дом. Тимоха, вещи сначала отнеси, да потом лошадьми займешься, — отдаю я распоряжения.

— Нет у нас ничего, окромя щей вчерашних, — засуетилась Лизавета. — А, может, пирожков по-быстрому? Мне бы на рынок только сбегать…