Барышни и барыши (СИ) - Иванов Дмитрий

— Со скоростью самой медленной из них, — ответил я не раздумывая.

— Хм… верно! — одобрил он. — Ладно я, интендант, — мне положено такие вещи знать, — но вы, я вижу, человек образованный… Так значит, задачу понимаете — ехать не медленнее нас! Пойдёте вторыми. Затем — мы. Наш багаж замыкает. А впереди — лёгкая кибитка. Там хоть и один конь, но из призовых. Он и будет задавать скорость.

— Понял! Есть в строй становиться вторыми! — бодро отрапортовал я, на что военный едва заметно усмехнулся в усы.

Интендант… Вот это как раз то, что мне нужно. Полковник — это воинский чин, в Табели о рангах приравненный к коллежскому советнику. Должность весомая, спору нет. Но интендант — это уже человек системы: снабжение, поставки, казённые деньги, контракты. Такие знают про армию куда больше. Полезное знакомство. Очень.

— Чёрт, где этот Иван запропастился? — проворчал полковник, озираясь. — Трубку выкурить хочу, а его, бездельника, нет… Перед дорогой не успел, а в карете моя Таня отругает, — добавил он уже по-дружески, словно мы с ним давние приятели.

— Извольте попробовать «дымок», — шустро предложил я свои папироски, не упуская случая сделать им рекламу. — Эти покрепче, а эти — с ароматом. Какие изволите?

— «Дымок»? — удивился папаша. — Это как?

И пока кавалькада собиралась к пристани на переправу, полковник успел попробовать оба сорта и признал, что крепкие — очень даже неплохи. И главное — удобно: на ходу покурил, без всяких приготовлений.

Впрочем, вскоре другой слуга притащил заветный чемоданчик интенданта, где курительных премудростей оказалось предостаточно. Одних трубок целых три штуки!

Пока курили — а пришлось за компанию курить и мне, хоть и не взатяг, — Платон Иванович Баранов (фамилия, надо признать, у моих новых знакомых тоже не самая благозвучная) успел поведать, что ожидает скорого повышения до генерала, а пока занимает загадочную для меня должность — интенданта Главной квартиры.

Какой, нафиг, главной? И чьей именно?

Осторожно спрашиваю военного, благо слуги оказались не слишком расторопны. Выяснилось, что служит он в столице, но по случаю коронации вот уже несколько месяцев обитает в Москве. Дом у семейства там большой — что, впрочем, неудивительно: у тылового человека хоромы не могут быть скромными. Дети тоже в Москве — живут и учатся.

На юбилей к брату в Кострому, по его словам, буквально вырвался: формально отправили по службе, а вышло так, что заодно и у родни погостили. Ну и семью прихватил, раз уж такая оказия случилась. Правда, теперь уже на денёк-другой опаздывает обратно.

— Ну, ничего — бог не выдаст, свинья не съест, — утешил я, на что Платон Иванович соизволил посмеяться.

Переправились на нужную сторону Волги быстро: нас без проволочек пропустили на понтонный мост, который по случаю базарного дня навели в дневное время. К ночи его, впрочем, уберут — чтобы не мешать ходу судов.

Едем дальше. Впереди нашего маленького каравана — крытая кибитка, лихо управляемая ухарём-извозчиком. При нём — двое сурьёзных дядек в военной форме, очевидно, кто-то вроде денщиков или охраны. Следом — я с Тимохой, затем — дети со служанкой, и замыкала кавалькаду карета четы Барановых, где тоже имелся слуга — тот самый нерасторопный Иван.

Народу, итого, — чёртова дюжина. А это значит, что подойдёт нам далеко не каждый постоялый двор: где-то мест не хватит, где-то кони не влезут. Да и самих дворов на пути не так уж много попадается.

В дороге оказалось скучновато: я даже задремал, невзирая на тряску. Пару раз останавливались по деликатным надобностям. У меня вежливо поинтересовались, не желаю ли я пообедать или перекусить тем, что везли с собой.

Впрочем, спрашивали, ясное дело, для приличия. Кто я такой, чтобы ради меня менять установленный порядок движения?

За день проехали мы солидно — верст семьдесят, а то и все восемьдесят, — но до Нерехты, разумеется, не добрались. Саметь — самое крупное поселение по пути — давно осталась позади.

Однако ближе к ночи выяснилось, что с ночлегом у нас всё устроено. Пусть на небольшом постоялом дворе, где мы остановились, имелось всего пять номеров, но все они были уже забронированы под нас и, что особенно приятно, заранее оплачены. Удобно и продумано.

Причём номера оказались отведены и для нас с Тимохой. Интересно, как Платон Иванович успел оповестить хозяев? Не телеграфом же, в самом деле… Хе-хе. Не иначе, посыльного заслал загодя.

А нравится мне ехать с Барановыми!

Единственно, что фигово, — насели на меня Татьяна Павловна да Платон Иванович с расспросами. И вместо того, чтобы отдыхать, я вынужден был давать отчет.

И если маму Ани больше занимали дела матримониальные: есть ли невеста и тянет ли меня к семейной жизни, то отца интересовали вещи сугубо хозяйственные: сколько земли, сколько душ, каков доход, какие ещё производства имеются. Про церковь в селе он отметил отдельно — мол, дело важное, и с роднёй мне, выходит, повезло.

И про дом в Москве выспросил дотошно. А потом, снисходительно потрепав меня по вихрам, заключил, что домик, конечно, мал и неказист, зато свой.

Про мой «дымок» разговор, разумеется, тоже продолжился. Я выдал полкану с добрый десяток пачек — на пробу, так сказать, для промо-акции, и честно сказал:

— Думаю, может, и в армии как-то пустить их в оборот? Удобно ведь — безо всяких трубок и кисетов.

Платон Иванович кивнул с пониманием, но на лице его ясно читалось: удобно-то удобно, только будет ли с того прок? Всё ж таки табаком торгуют на каждом углу, да и солдаты не графья — переплачивать не станут.

На следующий день добрались до Плёса, а на обед остановились уже в Кинешме — первой почтовой станции после Плёса. Там я, видя, что особого впечатления на спутников пока не произвожу, а Аннушка больше обещает, чем действует, — как ни намекал ей то так, то эдак выйти прогуляться, — решился пустить в ход тяжёлую артиллерию и стал читать свои стихи.

Интерес ко мне у семейства Барановых вспыхнул с новой силой.

— Право, зря вы скромничаете, — с волнением в голосе говорила тётя Таня. — У вас есть вкус… Так тонко передать чувства… «Как дай вам бог любимой быть другим!»

— Про Бородино очень хорошо, — поддержал супруг. — Чувства — это, конечно, чувства, а вот уважение к русским победам — дело правильное.

Платону Ивановичу, как мне показалось, не слишком пришлась по душе та пылкость, с какой супруга отзывалась о ком-то другом, или, того хуже, восторгается кем-то, кроме него. Потому и перебил. Впрочем, перебил похвалой, так что я, разумеется, остался в выигрыше.

Ванюша, которому от силы лет пятнадцать, а то и меньше, хоть ростом он и вровень со мной, — на самом деле оказался ещё сущим мальчишкой. Про Бородино, однако, и его зацепило всерьёз, и парень тут же принялся декламировать что-то своё.

Я в очередной раз убедился, что в это время поэзия в большом почёте.

Вирши его, разумеется, похвалил — тем более что мне и самому не понять толком, хороши они или так себе. Зато не понять, насколько много для него значила моя оценка, было невозможно: глаза его прямо засветились от радости.

— А давай ты дальше с нами поедешь в карете? А Агафья наша в твою пересядет? — предложил Ваня, для которого я разом стал очень уважаемой личностью. Как же — знакомая с литераторами и поэтами и включён в общество русской словесности!

— Да! Папенька, можно Алексей с нами поедет? Нам с Ваней скучно, — резво поддержала инициативу брата Аня и тем самым всё испортила.

Кто ж козла в огород пустит, да ещё и без пригляда? Пусть рядом и брат — а ну как уснёт в дороге? Всё это легко читалось на лицах родителей, которые за Аней следили в оба… вернее, во все четыре глаза. Впрочем, в части увлечения вольнодумскими идеями они за дочкой всё же недоглядели.

Так что их осторожность я вполне понимал и не обиделся, когда мне, вернее, свои детям, они под самым благовидным предлогом отказали.

К вечеру успели добраться до Юрьевца — небольшого уездного городка. Места там заранее не заказывали, но с ночлегом проблем не возникло: городок проезжий, этим, по сути, и живёт.