Реквием забвения - Михаил Злобин

носом в мраморные плиты. Сиенна украдкой перевела дух. Ей почему-то подумалось, что её раб мог выкинуть какой-нибудь неподобающий жест. Хотя за то время, что он проживал под покровительством клана Дем, за ним серьёзных провинностей не замечалось.

— Значит, это о тебе рассказывала твоя госпожа? — полуутвердительно заявил юбиляр.

— Вероятно так, веил’ди, — бесстрастно отозвался раб, не поднимая головы.

В глазах Ама-Кайррена сверкнуло нечто двойственное — живой интерес, в котором пряталось что-то хищное и недоброе. Теперь Сиенна совершенно точно пожалела, что привела с собой Риза. Но остановить происходящее было уже невозможно…

Глава 16

— Ну, смесок, тогда покажи, что ты умеешь. Чем так гордится твоя госпожа? — усмехнулся глава клана Ама, всем своим видом демонстрируя, что не ждёт ничего выдающегося.

По его знаку в зале повисла тишина, в которой шорох одежд Риза показался практически оглушительным. Полукровка сел, устроившись прямо на полу, уложил на колени свой необычный инструмент, легко провёл пальцами по металлическим пластинкам, а затем заиграл.

Переливы волшебной и не похожей ни на что другое мелодии заполнили зал. Звуки были тихими, но в окружающем безмолвии обретали силу, вынуждая вслушиваться в их хрупкое и замысловатое переплетение.

Лицо Риза при этом оставалось маской полного отрешения. Раб не смотрел на инструмент. Его пустой взгляд был устремлён в одну точку, куда-то в незримую для остальных бездну. Вполне возможно, бездну собственного прошлого.

Те, кто совсем недавно брезгливо морщился при появлении полукровки, теперь застыли, поддавшись странному очарованию незнакомой музыки. Насмешливые и язвительные улыбки растаяли одна за другой. Менестрелю удалось заставить позабыть истинных граждан о его внешнем уродстве и сосредоточиться на притягательном перезвоне мелодии.

Даже Сиенна, сотни раз слушавшая выступления Риза, невольно испытала некоторое душевное смятение. Переливы калимбы сегодня несли в себе что-то гнетущее. В них звучали крики боли и лязг стали, которые переходили в тихий шёпот умирающих. Ярость сменялась меланхоличной скорбью. А неумолимый ритмичный марш победителей обращался в разрозненную поступь бегущих с поля боя. Эта музыка казалась одновременно близкой и чуждой, пробуждая воспоминания о потерях, предательствах и сражениях, о которых мало кто любил говорить словами.

Но Ризу слова и не были нужны. То, с какой виртуозностью полукровка изъяснялся на языке звуковых образов, вызывало неподдельное восхищение. Вот только о чём он рассказывал? Может, о своём прошлом? О том, что сделало его таким, какой он есть?

Мелодия оборвалась резко, будто на середине. Но у каждого слушателя в этом зале создалось впечатление, что так оно и должно быть. Ловкие пальцы раба мягким прикосновением заглушили дрожание металлических пластинок, и повисла абсолютная тишина. И первым её нарушил Ама-Кайррен.

— Что это за музыка, раб?

— Я придумал её сам, веил’ди, — произнёс Риз.

— У неё есть название?

— Да. Я назвал её «Элегия войны».

— Что ж, ты смог удивить меня, признаю, — юбиляр несколько раз медленно хлопнул в ладони, и десятки истинных граждан поддержали его.

Ама-Кайррен поднялся со своего праздничного места и отколол массивную фибулу, удерживающую шёлковое наплечье богатого одеяния. Под дюжинами изумлённых взглядов он бросил её к ногам полукровки.

— Подними и носи её с гордостью, если рабу знакомо это понятие! — провозгласил виновник торжества. — Пусть все знают, что твоя музыка тронула моё сердце.

Гости обомлели, не в силах вымолвить и слова. Они только что стали свидетелями того, как великий Ама-Кайррен одарил… раба⁈ Да ещё какого! Этот менестрель был фактически квинтэссенций того, что ненавидят истинные граждане. Грязнорожденный смесок, раб, урод… И пускай ему вручена всего лишь застёжка, но тут важна не цена, а сам жест. Теперь каждый, кто увидит эту фибулу, будет вспоминать, как почтеннейший из их народа публично признал искусство, рождённое в грязи.

— Сиенна, я собираюсь отлучиться, подышать воздухом. Не составишь мне компанию? — проговорил Ама-Кайррен, подчёркнуто игнорируя всеобщее замешательство.

Алавийка заторможено кивнула и отправилась вслед за юбиляром, не забыв прихватить и Риза. Втроём они прошли сквозь блистающие роскошью коридоры и анфилады дворца Ама, после чего попали в благоухающую оранжерею, а затем и в сад.

Тут, вдыхая свежий воздух под сенью стройных деревьев, развлекалась и веселилась ребятня. Хозяин здешней обители ненадолго остановился. Наблюдая за тем, как юные альвэ с задорными криками бегают друг за другом, он тепло улыбнулся.

Наверное, каждый истинный гражданин с умилением смотрит на то, как проказничают дети. Это помогает хотя бы воспоминаниям возвратиться в то недосягаемое время, когда и ты сам был маленьким. Когда эмоции были так сильны, что захлёстывали тебя с головой, будто штормовые волны. Больше в жизни темноликих, к сожалению, подобного не встречалось. Возможно, именно поэтому детство у алавийцев считается священной порой…

— Сколько ты хочешь за своего раба, Сиенна? — без какого-либо предисловия заявил глава клана Ама.

Гостья от такой прямоты едва не поперхнулась. Но покосившись на Риза, она всё же решила проявить твёрдость.

— В мире не найдётся столько золота, веил’ди.

— Что ж, на иной ответ я и не рассчитывал, — усмехнулся Кайррен, неотрывно наслаждаясь созерцанием игры, которую затеяли дети. — Но если вдруг, не приведи Каарнвадер, у клана Дем наступят трудные времена, то я готов буду выложить за этого менестреля тысячи глориалов, Сиенна.

— Спасибо, веил’ди Ама-Кайррен, я учту это, — сухо кивнула алавийка.

Уловив тон собеседницы, который не выражал заинтересованности, хозяин дворца пожелал хорошо провести сегодняшний праздник и удалился. И тут уже Сиенна залюбовалась задорной игрой ребятни. Эх, вот бы ещё хоть разок ощутить то бесшабашное веселье, рвущее грудь изнутри. Просто вспомнить, как это было…

Но внезапно в эту идиллию вторгся чей-то плач. Горький, но всё же негромкий, будто ребёнок изо всех сил сдерживался. Сиенна повернула голову на звук и узрела, как юный альвэ, вёсен семи отроду, колотит и дёргает за волосы молодую рабыню, которая была старше его на два-три года. Девчушка сжалась и терпела удары, шлепки и пинки. Даже когда алавиец повалил её наземь и принялся целенаправленно метить ногами в живот и лицо, она не пыталась сопротивляться.

Главе клана Дем вдруг стало стыдно от этого зрелища. Не перед собой, а перед Ризом. Она постоянно держала в памяти, что он прибыл с других земель. И подобное отношение к соплеменникам может изрядно его шокировать. А то и вовсе обозлить. Поэтому Сиенне не хотелось, чтобы полукровка думал, будто в Капитулате такое отношение к рабам распространено повсеместно.

— Эй, зачем ты её