Другая жизнь. Назад в СССР (СИ) - Шелест Михаил Васильевич

— Ты успел это заметить? — с ехидной улыбочкой спросил меня милиционер.

— Да. Я смотрел прямо на стол и траектория полёта Людмилы Давыдовны мне была ясна. Это она, пролетая мимо, схватилась за мою правую руку и потянула меня за собой и как-то так получилось, что я оказался под Людмилой Давыдовной.

Поняв, что меня играют в тёмную, я послал джентльменство в задницу. Чего это я решил выгораживать кого-то? И чего выдумывать? Кто там кого спасал? Всё неслось, как в сумасшедшей карусели. Да, я пытался её перехватить, но ведь она первая схватила меня за руку, пролетая мимо. Она хотела задержатся за директрису, но промазала и схватила меня. А закрутило меня от того, что она, как утопающий, схватилась за мою левую руку правой и потянула. Вот я и ударился головой вместо неё.

Про то, что учительница потянула меня за руку, я говорить оперу не стал.

Милиционер попытался провести следственный эксперимент, но я категорически отказался, сказав, что рисковать снова упасть и стать дураком у меня желания нет.

— Ну… Дураком можно стать и просто получив по голое, — скривив в ухмылке губы, сказал милиционер.

— Ничего себе заявка, — сказал мой «внутренний голос». — А ведь это угроза. Что тут творится в этой школе? Я же помню и директора, и Людмилу Давыдовну… Это же были милые люди. Даже Рагиня была не особо злобной.

— Её Женька Дряхлов довёл до белого каления. Да и всех довёл до РОНО. Тут такая проверка была… Сначала из Райкома партии, потом в райкоме партии. Там сняли кого-то. Рагиню чуть не уволили.

— Из-за Женьки сняли? — удивился «внутренний голос».

— Говорили, что да. Кажется, Попова Виктора брата и какого-то секретаря. А меня они, наверное, из-за Женьки и не любят. Дружили мы с ним.

— Так прошло три года! — мысленно воскликнул «внутренний голос».

— Прошло. И было всё хорошо, пока не появился ты, а я не попал головой в угол парты и не впал в кому. Ты появился и всё пошло не так. Я сильно изменился с тобой внутри. Ты же помнишь, как отреагировали ученики на мои поступки. Да я прежний вряд ли бы попытался удержать Людмилу Давыдовну. Падала бы она и падала…

— Ты жалеешь, что я в тебе? — спросил обиженно «предок».

— Ты обижаешься? А говорил, что у тебя нет эмоций.

— Это ты перекладываешь в своей голове мои слова на эмоции. И это даже и не слова вовсе, а мысли, а ты интерпретируешь их как слова. Тебе так привычнее. Эта наша «беседа» промелькнула, как вспышка света. Её даже милиционер не заметил. Который, кстати, сейчас тебя спросит. Видишь, как напрягся и покраснел.

— Ты не боишься, что тебя старшеклассники накажут? Я слышал. Что у тебя в школе много недоброжелателей. Тебе нужно дружить с милицией. Я могу с ними поговорить. Только ты мне всю правду расскажи.

— Да, какая же вам правда нужна, товарищ милиционер?

— Ну как какая? Ты ещё вчера говорил директору, что провел приём, накрутив математичку, ой, Людмилу Давыдовну на себя. И обещал показать это на следственном эксперименте. Сегодня ты утверждаешь, что ничего этого не говорил и следственный эксперимент проводить не хочешь.

— Так, э-э-э, у нас следственные действия, или опрос?

— А что ты понимаешь в следственных действиях?

— Ничего не понимаю. Вы сами сказали, что это разные вещи. И на ваши вопросы я могу отвечать, а могу и не отвечать. А допрос — это совсем другое.

— Ты про ваших хулиганов понял? Не хочешь под мою зщиту?

— Ну, защищать вы меня так и так должны и если что-то знаете о готовящемся преступлении, или даже правонарушении, обязаны оное пресечь.

Милиционер выпучил глаза.

— Оное? Пресечь?

Он посмотрел на директрису. Та развела руки и промолчала.

— Да-а-а… Ну ты и фру-у-у-кт…

Я посмотрел на опера и промолчал, помня про запись беседы.

— Всё перевернул! То одно говорил, сейчас — другое… о твоим словам выходит, что это Людмила Давыдовна виновата, что ты головой ударился? Потянула на его… Вчера сочувствовал… Теперь обвиняешь…

— А не надо «лепить горбатого», гражданин милиционер, — вырвалось у меня. — Вы-то зачем сову на глобус натягиваете?

— Кого? Куда? — нахмурился, пытаясь понять, что я сказал, милиционер.

Был он молод, вихраст, но коротко стрижен. Одет он был в серенький невзрачный костюмчик и форменные ботинки фабрики «Скороход». Хорошо выглаженная рубашка невнятного цвета красно-синела клеткой. Брюки тоже удивляли наглаженностью. Это я заметил, когда он встречал меня в дверях директорского кабинета.

— Аккуратный милиционер, — отметил тогда я про себя.

Он поначалу на меня произвёл благоприятное впечатление. Сейчас, по мере общения, его наряд и улыбающееся лицо мне нравиться переставали. Как, впрочем, вероятно, и я ему.

— Ты что несёшь? Какого горбатого? Какую сову? Ты как себя ведёшь с представителем закона?

— А как я себя веду с представителем закона, который пытается вынудить меня себя оговорить, применяя, между прочим, методы психологического воздействия на несовершеннолетнего.

— Какие методы? — возмутился опер.

— Методы запугивания! Вы же запугивали меня физической расправой старшеклапссников.

— Я не запугивал, а предупреждал, — насупился опер.

— А я испугался и сейчас не могу ни о чём думать, кроме этого. Даже про уроки думать не могу. Мне к детскому психологу надо. Вы запугали меня и я обязательно упомяну это во время протокола допроса. А ещё…

Я встал и подойдя к столу, раскрыл ящик, в котором лежал и вращал бобинами небольшой, по нынешним меркам, катушечный магнитофон.

— А ещё вы проводите незаконное документирование беседы с несовершеннолетним, что запрещено советским законодательством.

— Док-кументирование? — ошарашено произнёс милиционер. — Как-кое док-кументирование?

— Вот, — я просто показал рукой на вращающиеся катушки. — Идёт запись нашего разговора. Светлана Яковлевна, видите, что у вас в кабинете твориться?

— Это не то, о чём ты подумал, Миша, — потупя глаза, проговорила директриса.

— Всё ясно с вами, граждане, — сказал я и вышел из кабинета.

Следователь не уведомляла родителей, а просто пришла к нам домой вечером и провела допрос меня, как потерпевшего. Ничего нового я ей не сказал. Через неделю уголовное дело было прекращено за отсутствием состава преступления, и Людмила Давыдовна вернулась в школу. По факту, получалось, что я сам, стараясь уберечь учительницу от падения, упал и поранился. Ну! И зачем было выдумывать? Ах, да… Я же лежал в коме, а они струсили… НУ, да ладно…

— Ты извини, Миша, что так получилось, — сказала математичка.

Она вошла в наш класс и мы все, поднявшись из-за парт, замерли.

— Садитесь, дети, — сказала она и тоже села за свой стол.

В классе висела абсолютная тишина и тут она и произнесла своё извинение.

— И спасибо тебе. Ты спас мне жизнь.

Она промокнула платком уголки глаз.

— Хотя, ты едва не оторвал мне руки. Но это мелочи, по сравнению… Кхе-кхе… В общем, спасибо тебе.

— Пожалуйста, Людмила Давыдовна. Хорошо то, что хорошо кончается.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Как твоя голова?

— Да, нормально, — пожал плечами я.

— Он по-английски говорить научился, — выкрикнул Ерисов. — Ударился и заговорил.

— Такое бывает, — хмыкнула математичка. — Но с математикой такие дела не проходят. Чаще — наоборот. Но я тебя подтяну, ты не переживай.

— Спасибо, Людмила Давыдовна. Но к сегодняшнему уроку я готов.

— Так вам же ничего не задавали, — удивилась учительница. — Уже недели две?

-у Тани Федосеевой задания брал.

Я не стал говорить, чтобы не подставлять класс, что задания нам задавали постоянно, однако…

— Ах, да…

Она обвела класс глазами.

— Что-то я не подумала. А ведь верно…

Ученики прятались за спинами друг друга. Людмила Давыдовна вздохнула.

— Ну, ладно, Шелест. Снова начнём с тебя… Заодно проверим, много ли осталось в твоей голове из того, что было.