Два барона - Василий Павлович Щепетнёв

— Я говорю о творческом росте.

— Какое же это творчество — «хлеба мало, хлеба будет много, только рук не покладай»? — и Жираф рассмеялся.

Смех Жирафа был похож на лай старой болонки: надрывный, безрадостный, с кашлем. Но его не поддержали: Жираф был известным критиком, и каждый получил от него свою порцию нравоучений.

— Это прямое руководство к действию, — весело ответил Фазан. — Работать надо! Написал человек стишок, пусть кривой, корявый, но за стишок автор получит муки мешок, а это уже дело!

— Так уж и мешок, — засомневалась Крашеная Выдра.

Крашеная Выдра была женщина лет тридцати пяти, худая, с жёлтыми, химически испорченными волосами, собранными в пучок на затылке. Она писала рассказы из жизни древних германцев, которых называла «языческими предками пролетариата», и очень гордилась тем, что ни один её рассказ не был напечатан. Значит, настоящая литература, говорила она.

— Мешок я для рифмы сказал, — объяснил Фазан. — На самом деле автор получил два фунта муки, фунт селёдочных голов и осьмушку махорки. Махорку оставил себе всю, остальным поделился со старушкой матерью. Хорошо? — и ответил сам себе:

— Хорошо!

— Откуда вам это известно — осьмушка махорки, остальное? — с подозрением спросил Жираф. Последнее время он стал особенно придирчивым, и если кто-то говорил «доброе утро», Жираф немедленно осведомлялся, с какой целью это сказано.

— Я — автор, — теперь уже Фазан встал, поклонился и сел обратно. — Я написал эти стишата.

— Вы? — Фазан сочинял изысканные мадригалы, переводил Данта и Рембо, и поверить, что он перейдёт на «только рук не покладай», было непросто. Фазан вообще слыл человеком утончённым: носил галстук-бабочку даже дома, мыл руки перед едой и никогда не матерился. И вдруг — такие стихи.

— Да. Не скажу, что горжусь стишатами, но и не стыжусь. Если народу нужно — что ж, извольте.

— Но как можно идти на поводу малограмотных масс? — вознегодовал Жираф.

— Зависеть от царя, зависеть от народа — не всё ли нам равно? — парировал Фазан. И тут же добавил, поморщившись: — Одно другого стоит. Царь кормил обещаниями, народ — тем же. Разница только в том, что царя можно было проклинать шёпотом, а народ приходится любить вслух.

Он зачем-то оглянулся на дверь, потом отхлебнул чаю и поморщился снова: чай остыл и теперь отдавал не жасмином, а веником.

Крашеная Выдра обиженно поджала губы. Ей хотелось вставить слово о древних германцах, но никто не спрашивал, а сама она начинать не решалась. Вместо этого она принялась разглаживать скатерть, хотя та и так была глаженая, просто сильно застиранная, с дырочкой у самого края.

— А я газеты читаю, — вдруг подал голос Павиан. Он сидел в дальнем углу, до сих пор не проронив ни звука, и все забыли о его присутствии. Был он молод, розовощёк, с наивными глазами, а жесткие волосы торчали в разные стороны, совершенно не поддаваясь гребешку. — Я читаю всё подряд. И «Правду», и «Известия», и даже объявления на заборе. Потому что в объявлениях иногда бывает больше правды, чем в передовицах.

— Например? — спросил Фазан.

— Например, «продаётся самовар, медный, с носиком». И сразу понимаешь, что человек дожил до того, что продаёт последнее. А в передовице пишут: «Мы победим». И сразу не поймешь, кого именно. Или что. Польских панов, или разруху.

Павиан сказал это без всякой задней мысли, просто так, от полноты души, но за столом повисла тишина. Тишина была такая, что слышно было, как за стеной кто-то ходит в сапогах и чиркает спичкой, причём безуспешно: спичка, видно, была сырая.

— Бросьте вы это, — сказала Маша Иванова. — Тут сейчас гость придёт, с Юга. А вы со своими разговорами.

— А что за гость? — оживилась Крашеная Выдра. — Поэт, писатель?

— Он еще сам не решил. Но — секретарь самого Троцкого! Был секретарем, — поправилась Маша, — сейчас уволился.

— Почему? — не отставала Крашеная Выдра.

— Об этом, милочка, спросите сами, а меня увольте. Есть тайны, прикосновение к которым грозит смертью, — последнюю фразу Маша сказала нарочито торжественно, но не выдержала, и рассмеялась. Вслед за ней рассмеялись и все, рассмеялись с облегчением, словно сбросив мешок тяжелого груза с острыми углами.

Примечание автора: приведенные стихотворения взяты из газеты «Правда» от 30 мая 1920 года.

Глава 11

Продолжение

Игуан, так он определил гостя, когда тот, переступив порожек, попал в желтоватый круг света от керосиновой лампы. Определение это вызрело постепенно, пока гость, щурясь с дороги, оглядывал прокуренную комнату, пока снимал фуражку и приглаживал тёмные коротко стриженые волосы, пока Иванов, хозяин, суетился у него за спиной, отряхивая несуществующие пылинки с несуществующей шинели. Ладный, складный, оливково-смуглый, двигался он не без изящества, но изящество это было особого толка — ящеричное, по нынешним временам редкое и чуждое. Было в этом человеке что-то от красивой рептилии, греющейся на солнце, что-то от тех тварей, что пережили динозавров и переживут нас всех. Определённо дворянин, определённо офицер, чин не слишком маленький, но и не большой — из тех, что умеют держаться в тени за спинами грозных генералов, пока те рассыпаются в прах. Капитан? Возможно. Впрочем, какое это теперь имеет значение? Вся табель о рангах полетела к чертям собачьим, и бывший поручик может управлять банком, а бывший капитан — искать место сапожника в артели «Новый труд».

— Прошу любить и жаловать! — выкатился из-за гостя Иванов, держа перед собой толстый парусиновый портфель, символ грядущего пиршества. Но любить и жаловать предлагалось не портфель, который и так все любили, несмотря на его невзрачный, потёртый, видавший виды облик, а, разумеется, гостя. — Михаил Михайлович только сегодня вернулся с Юга. С са-а-амого Юга!

Иванов растягивал слова, смаковал их, и в слове «Юг» слышался не просто географический термин, а земля обетованная, Ханаан, изобильный млеком и мёдом, где нет ни продразвёрстки, ни уплотнения, ни чекистов, ни самого страшного — холода, этого безжалостного петербургского холода, забирающегося в кости, в души, в сны. Сейчас-то холода нет, лето, пусть и петроградское, но погодите, пройдет немного времени, ужо тогда…

Иванов сел на своё законное место — гамбсовское полукресло, которое никто другой занимать не смел не по какому-то писаному закону, а по закону неписаному, но оттого не менее железному — закону уважения к Хозяину,