Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский
Он говорил это так, словно зачитывал вслух чужую записку, но каждое слово выходило на полтона выше предыдущего. Я посмотрел на Гурама.
Тифлисский хирург стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и протирал руки салфеткой. Движения были неторопливы и тщательные, каждый палец от протирал по отдельности. Заметив мой взгляд, он пожал плечами.
— А мне предложили место в частной клинике, — сказал Гурам, и акцент у него зазвучал нарочито небрежно. — Еду на собеседование. Обычное дело.
Обычное дело. Хирург из Тифлиса, ночью бросающийся через три вагона на крик незнакомой проводницы, имея при себе полевой саквояж с диагностическим артефактом, едет на собеседование в частную клинику. И подмастерье из Ростова, который отработанным жестом стабилизирует шею пострадавшему, навещает заболевших родственников в Эрзуруме.
Они врали с одинаковой степенью убедительности, а именно, с нулевой. Константин потел и мял пуговицу. Гурам старательно разыгрывал равнодушие и переигрывал. Оба знали, что их легенды рассыпаются, и оба продолжали за них держаться.
Алексей Павлович стоял чуть в стороне. Лицо у него было задумчивым и он молчал, и это молчание было красноречивее любого ответа. Он-то знал, что его собственная легенда уже час назад сгорела, когда он закатал рукава и бросился к раненому.
— Ладно, — сказал я.
Спорить с ними было бессмысленно. Я мог давить, расспрашивать, ловить на противоречиях, но прямо сейчас в коридоре на полу сохла чужая кровь, в соседнем вагоне мальчик с рассечённым лбом засыпал на руках у матери, а где-то в хвосте состава, судя по тому, что рассказывала проводница, были ещё пострадавшие, оставшиеся без осмотра.
Допрос подождёт, а вот пострадавшие вряд ли.
Из дальнего конца коридора появился проводник нашего вагона. Он шёл быстро, промокая лоб форменным платком. Увидев четверых мужчин, стоявших над кровавым пятном на ковровой дорожке, он сбил шаг, оглядел нас, вытянулся и заговорил:
— Уважаемые господа, не волнуйтесь. Диверсии нет. На путях был завал, машинист еле успел по тормозам дать. Его быстро разобрали. Но если бы не затормозили, поезд пошел бы под откос.
Завал, двести пассажиров дипломатического экспресса, секретная миссия Канцелярии Императора, трое менталистов за стенкой, защитные артефакты на запястьях — и всё это посреди кавказского перевала из-за груды камней.
— Кто-нибудь пострадал в других вагонах? — спросил я проводника.
Тот замялся.
— В третьем вагоне дама упала с верхней полки, жалуется на спину. В пятом у пожилого мужчины поднялось давление, он сердечник, лежит, жена бегает за водой. В седьмом ребёнок ударился затылком о стенку, плачет, но вроде бы без крови. Больше я не знаю, соседние вагоны ещё не обошли.
Я повернулся к троим лекарям.
— Коллеги, — сказал я, и это слово прозвучало без иронии. — Раз уж мы все здесь собрались, давайте работать. По вагонам разбросаны люди, которым может понадобиться помощь. Константин, берите хвост состава. Проверяйте на травмы, собирайте жалобы. Гурам Автандилович, третий и пятый вагоны, там женщина с вероятной травмой позвоночника и гипертонический криз, начните с них. Мы с Алексеем Павловичем пройдём СВ и первый класс. Через пятнадцать минут сбор в вагоне-ресторане, обмениваемся данными. Вопросы?
Константин вытянулся и в нём на короткую секунду проступил ординатор, привыкший к чёткому распределению задач на обходе.
— Понял, — сказал он. — Хвост состава.
Гурам Автандилович убрал салфетку в карман, подхватил саквояж и коротко, наклонил голову.
— Третий и пятый. Пойду.
Он развернулся и пошёл по коридору.
Константин двинулся в противоположную сторону, к хвостовым вагонам, на ходу закатывая рукава. Я проводил его взглядом и повернулся к Алексею Павловичу.
— Пойдемте, — сказал я. — Начнём с нашего вагона.
Алексей Павлович кивнул и пошёл рядом. Мы шли в коридоре плечом к плечу, и молчание между нами было рабочим.
Обход занял чуть больше десяти минут.
В нашем вагоне обошлось малым. Пожилая пара из первого купе отделалась испугом, мужчина ушиб локоть о столик, я осмотрел сустав, пальпировал надмыщелки, проверил разгибание: простой ушиб мягких тканей, рекомендовал холодный компресс. Молодой человек из второго купе при торможении ударился лицом о раму окна, у него кровоточил нос, но по форме спинки и подвижности хрящей я определил, что перелома нет, тампонада и запрокидывание головы.
Алексей Павлович работал рядом. Он осматривал молча, уверенно клал руки на пациентов, и я видел, как Искра между его пальцами мерцала короткими голубыми вспышками, и каждая вспышка означала диагностическое касание, он проверял внутренние повреждения через кожу. Мне оставалось только клиническое наблюдение, пальпация и анамнез, потому что мой Сонар молчал.
Когда мы дошли до мальчика с рассеченным лбом, он уже спал. Мать сидела рядом, придерживая его голову, и повязка, которую я наложил полтора часа назад, держалась ровно, без подтеков.
— Всё хорошо, — сказал я ей. — В Кутаиси покажите его лекарю на станции, пусть посмотрят на свежую голову. Но ничего серьёзного.
Она кивнула и прижала сына крепче.
На станции в Кутаиси мы простояли семь минут.
Перрон был тёмным и пустым, если не считать одинокого жандарма с фонарём и кареты скорой помощи, вызванной телеграммой. Я спустился из вагона и передал пациента с пневмотораксом местному хирургу, немолодому грузину с крепкими руками. Он выслушал мой рапорт, осмотрел повязку, проверил иглу и кивнул с удовлетворением.
— Хорошая работа, — сказал он по-русски с мягким акцентом. — Поедем в больницу, дренаж поставим. Жить будет.
Алексей Павлович стоял у подножки вагона и смотрел на удаляющуюся карету скорой. Он выглядел измотанным, и красное пятно искрового ожога на предплечье набухло и начинало лосниться. Ему нужна была мазь, и я собирался напомнить об этом, но поезд дал свисток, и проводник замахал рукой с перрона.
Мы вернулись в вагон.
В коридоре у входа в вагон-ресторан уже стояли Гурам и Константин. Ростовский подмастерье выглядел так, словно пробежал три километра по пересеченной местности: рубашка вылезла из-под жилета, на лбу пот, и в руках он держал чей-то детский ботинок, который, видимо, забыл вернуть в процессе обхода. Гурам, напротив, выглядел, будто только что вышел после планового дежурства, жилет застегнут, только на скулах проступил лёгкий румянец от быстрой ходьбы.
— Женщина в третьем вагоне, — заговорил Гурам, едва увидев меня. — Ушиб поясничного отдела, без неврологической симптоматики. Консервативно. Гипертоник в пятом. Давление я сбил, дал ему магнезию из своих запасов, полежит до утра. Больше ничего серьёзного.
— В хвосте тоже тихо, — добавил Константин, убирая детский ботинок в карман жилета, словно забыв, что он у него в руке. — Разбитые носы, пара синяков, одна бабушка с приступом стенокардии, но у неё свои таблетки, я проконтролировал приём и пульс. Стабильна.
