Валькирии Восточной границы (СИ) - Виталий Абанов

оттуда кисет и неторопливо — скрутил самокрутку. Покряхтел, закурил, выпустил облако дыма.

— Как будто и не было его… — сказала наконец женщина, глядя прямо перед собой: — я ведь ему говорила, не ходи ты, брось. А он — нет, там отцовский топор остался, какой плотник без топора… а сейчас — ни топора, ни плотника… — она уткнулась лицом в ладони и всхлипнула.

— … — промолчал Пахом, сидя рядом. Промолчал, начал развязывать свой узел.

— Дети голодные — тусклым голосом продолжила она: — со вчерашнего дня не ели. Вальки на кухне не рассчитали на гражданских… да еще и не сословных. Говорят, чтобы не толкались у кухни, а сходили и добыли сами, завтра армия прибудет. А прибудет армия и что? У нас все имущество там осталось…

— … ты… это. Не убивайся, Тамара. Детей поднимем. Вальки не виноваты, они ж и правда на всех не рассчитывали, да и припасов немного с собой унесли. Сегодня в обед уже на всех хватить должно. А я… вот, для тебя и твоих деток на кухне — порцию получил. За вчера тоже. Так и сказали — мол передай Тамаре, да деткам ее — говорит Пахом: — и вот еще — сахарная голова. Почти целая.

— Ух ты! У дядьки сахарная голова! Дай облизнуть! — тут же прилетел сорванец в темном зипуне, великоватом по размеру: — мам, а мам!

— Пахом?

— Да пусть берет! Тебе и передали. И тебе и деткам твоим. А на кухне к Сеньке подойди, он вам порцию устроит вечером. И вообще… нормальный он парень, ты присмотрись…

— Пахом!

— А что Пахом? Я же ничего… просто дальше жить надо, Тамара. Дитев своих растить. На… вот.

— Я не могу это взять…

— Бери, говорю. Это от молодого барина.

— Владимира Григорьевича?

— Да. Бери и не дури. Ежели молодой барин сказал — накормить и рублем одарить — то надо так и сделать. А то мне потом головы не сносить. Бери. Детей угостишь.

— Спасибо! Спасибо, тебе, добрый ты человек Пахом. И барин твой добрый…

Глава 13

Что такое «домашний арест», если у тебя и дома-то нет? Нет, даже не так — что такое «домашний арест» в понятии Лейб-Гвардии Третьего Гусарского Полка? Выглядит сия процедура донельзя просто — офицер, который отвечает за саму процедуру — строго смотрит на меня и просит дать честное слово, что я никуда не убегу и скрываться от правосудия не буду. После чего — кивает головой и «Вы можете быть свободны, Владимир Григорьевич», даже не подозревая, какая ирония сквозит в этих словах. Свободен, но под арестом, под арестом, но свободен. Пределы лагеря не покидать — вот и все ограничения. Даже охрану к моей палатке не приставили. Интересно, у них всегда так, или это особое отношение к героям, которые Прорыв сдерживали… да и у Марии Сергеевны явно личное знакомство близкого свойства с генералом Троицким.

— Кстати, а что ты знаешь о генерале Троицком? — спрашиваю я вслух: — они с Марией Сергеевной давно знакомы?

— О, брат. Да ты же все забыл… — вяло откликается гусар Леоне, который лежит на соседней койке и одной рукой подбрасывает вверх небольшой мячик, ловит его и повторяет все с начала: — они с Троицким на дуэли сражались против друг друга. Мда… это еще до Императорского Манифеста, который дуэли запрещает было. Лет эдак пять назад, что ли, тогда…

— Погоди… так дуэли запрещены? — перебиваю его я, у меня в голове возникает когнитивный диссонанс — вроде как все знали, что мы с Малютиным на дуэли драться пойдем, но ни у кого никаких возражений… целитель городской, Мантуров Сергей Дмитриевич даже что-то говорил Марии Сергеевне про то, что «все по правилам», дескать. А она — мой непосредственный начальник… И все равно — никто власти не уведомил, никто полицию или офицеров Правопорядка в известность не поставил… как это так?

— Да порядочно уже. Я ж говорю — лет пять как. Я тогда еще в колледже учился, как сейчас помню — вызвали нас на построение и зачитали Манифест, так и так, «лучшие сыны и дочери Отечества, из-за пустословия или гордыни, вопреки Закону Божескому и человеческому» и все такое. — зевает гусар и подбрасывает мячик вверх. Ловит его.

— Но… а как мы тогда с господином Малютиным на дуэли дрались? — не дает мне покоя мысль. Гусар усмехается и внезапно оживает — усаживается на кровати и складывает руки на груди.

— Действительно! — говорит он: — возмутительно, Владимир Григорьевич! А еще гвардии лейтенант! Вы нарушили Манифест Императора про дуэли, какой ужас. А еще вы нарушили Указ нашего монарха о том, что препятствовать воле следователей Службы Имперской Безопасности во время проведения следственных мероприятий — никак нельзя. Ах, ну да, и конечно целую пачку законов о том, что их нельзя убивать. Но беспокоит вас только Манифест о дуэлях.

— Да не то, чтобы беспокоило это меня сильно. Просто как-то… нелогично получается — объясняю я свое замешательство: — вроде дуэли запрещены, а все знают кто и с кем дерётся, даже правила какие-то есть.

— Ну… ты в России, брат. — хмыкает гусар, закладывая руки за голову: — тут еще и не такое бывает. Вот, например — аксельбанты у валькирий твоих видел?

— Ну…

— Вот тебе и ну. Запрещены им аксельбанты. Нету в Уставе такой цацки. И в их Уложениях и Благословениях Святой Елены — тоже нету. Вообще аксельбанты только на парад носят и только гвардейские части… а они у тебя как один — левое плечо в аксельбантах. Потому что в память о Святой Елене и ее ударе копьем в Дракона. Символ. Уж сколько с этим боролись — и на гауптвахты сажали и рублем наказывали — все одно носят. Плюнули все и не замечают… потому как у валькирий, как у легкой кавалерии — век недолог. Все одно больше десяти лет не живет никто.

— Это как?

— Это так. Вот иногда я думаю, а сколько в тебе от Володьки Уварова осталось, если не считать того, что ты бабник и подраться не дурак? Все же забыл. А помнишь, как мы с тобой в веселый домик в Чите хотели заехать, а ты на вокзале с одной вдовушкой познакомился, и мы у нее две ночи гуляли? Не помнишь? Еще ее братья потом за нами гонялись… эх, из благородных была… даже на дуэли подрались… как я ему пол-лица саблей развалил… любо-дорого поглядеть было.

— Не помню. — признаюсь я: — потому у тебя и спрашиваю.

— В обычное время послал бы я тебя, Уваров в лес, с медведями амурами заниматься, но сейчас… все равно делать нечего, спрашивай, чего уж… — машет рукой гусар и валится обратно на койку: — только голову мне не морочь. Запрещена дуэль или нет — все дерутся.