Валькирии Восточной границы (СИ) - Виталий Абанов

от дела отвлекаешь. Почитай — государственная измена. Отвлекать ресурсы Императора и Ордена Святой Елены на то, чтобы у тебя рот щербатым не был.

— Дык… они сами же…

— Вот скажу валькириям, что ты свою мамку вовсе не помнишь…

— Дык могло же так быть! Пахом Дмитриевич!

— Да ладно, шуткую я с тобой, не боись. А то глаза сразу выпучил…

— Пахом Дмитриевич!

— На кухню иди. И смотри — если что, то порцию для Владимира Григорьевича побольше делай, он когда не поест путем — серчает, а ты видел, что бывает, когда он серчает? Там на поле — тварей под две сотни лежит, пополам разорванных. Что ему одного такого как ты порвать?

— Я… Пахом Дмитриевич!

— Что Пахом Дмитриевич? Я почитай уже тридцать шесть лет как Пахом Дмитриевич, а ты не дорос еще. Смотри у меня — грозит ему пальцем Пахом: — будешь к святым девам-воительницам так относиться — нос у тебя сгниет и отпадет.

— Дык я только ж с хорошей стороны!

— А видел, что с господином Малютиным вышло? Ну, тот что «Пламенный Клинок»?

— Тот, что в прошлом году чиновника поджаривал полдня? Так он только для благородных «Пламенный Клинок», а для наших — «Мясник». Руки у него нет, видел я…

— Вот он. Изволил сей господин неуважительно о валькирии высказаться в присутствии молодого барина. Так тот его на дуэль вызвал, а потом… оторвал ему руку и ему же в задницу затолкал.

— Что? Святая Наталья Великомученица!

— От того тот и ходит как будто аршин проглотил — вытянувшись. — наклонившись к Сеньке говорит Пахом: — ему сейчас руку вырастят… а ту, что в нем — вытащить пока не могут. И если молодой барин так с магом шестого ранга поступил, то что ты думаешь тебе будет, как он узнает что ты валькирий обманываешь?

— Ой, мамочки мои! — аж зажмуривается Сенька: — но он же об этом не узнает⁈ Пахом Дмитриевич!

— Смотри у меня — кивает головой Пахом: — будешь должен…

— Дык… конечно! Как на кухню пристроюсь — так чего-нибудь и принесу.

— Ну все. Ступай. — Пахом машет рукой: — пришли к твоей кухне. А я пойду… с начальницей потолкую…

— Конечно — кивает валькирия в белом фартуке поверх мундира, с закатанными рукавами и разрумянившимся лицом: — конечно. Владимиру Григорьевичу тройную порцию. Я туда мяса побольше положу. У нас из запасов еще шустовский коньяк остался, пусть не побрезгует, я бутылочку выделю. Пусть кушает, он ведь всех нас спас, вместе с Марией Сергеевной.

— А… кофейку у вас там не будет в запасах? — спрашивает Пахом: — молодой барин страсть как любит кофею с утра.

— Кофе? — валькирия хмурит свои светлые брови: — как нету? Есть. Вот, ямайский кофе, настоящий, не то, что цикорий, который чанки в своих магазинчиках продают. Кофейня «Рыбов и Ко», на паях! И сахару уж возьми, чай не негоже кофею без сахару, горький он больно.

— Взять возьму, но молодой барин кофе черным пьет. Это в чай кладет… лимончика бы…

— Вот нету лимонов — расстраивается барышня валькирия: — нету и все. А ты вот, порошка возьми. Лимонная кислота, это из армейских запасов. Если не вглядываться, что ломтика лимона в чае нет, то на вкус — не отличишь. И полезная. От цинги да чахотки помогает.

— Благодарствую.

— И чайник возьми. Чайников все равно много. У нас мяса не хватает, отправили охотиться девчат и с ними — пару охотников бывалых, авось к вечеру принесут что. — вздыхает валькирия: — а как там сам? Здоров? А то говорят, что весь в крови был… и голый. — щеки валькирии краснеют и она прижимает их ладошками: — срам то какой…

— Ну… дык какая одежа его силушку то сдержит — замечает Пахом, складывая провизию и имущество, добытое с боем — котелок с едой, пузатую бутылку коньяка, половину сахарной головы, чайник, ложки-вилки и бумажную упаковку с надписью «Ямайский кофе! Рыбов и Ко, кофейня на паях!»

— И то верно — кивает валькирия: — А уж какой у Владимира Григорьевича Родовой Дар открылся! Говорят, сами древние витязи в нем проснулись и силы дали, чтобы народ спасти.

— А то! Инда, видела небось, как он — как даст рукой и голова у твари прочь! Как будто гуттаперчевая. — довольно оглаживает бороду Пахом: — молодой барин всегда горяч был, но как Дар обрел — как будто взрослее стал. И держит себя по-другому и ходит. Как глянет строго — так и приседаю сразу.

— А Мария Сергеевна что? — спрашивает валькирия, положив подбородок на ладонь руки и уперев предплечье в стол локтем: — она как? Ведь сейчас Комиссия будет и неровен час отзовут Владимира Григорьевича, а у них амуры были. Я Марию Сергеевну люблю, она завсегда за нас горой… и не лютует на учениях. Всяко лучше, чем солдафон Краузе, тот нас за винтики считал, нет дескать в армии женщин и мужчин, а есть солдаты. А мы и в не в армии вовсе, мы воительницы Святой Елены…

— Так кто ж его знает. Вроде нормально… — пожимает плечами Пахом.

— Вот вы мужики ничего не понимаете — сердится валькирия: — да на ней лица нет! Владимир Григорьевич знатного роду, это правда, но она же Мещерская! И вдовая. Не быть им вместе… злая судьбинушка разлучница. Эх… романтика… а вот взял бы Владимир Григорьевич, схватил ее крепкой рукой, да поперек седла, да в широкую степь! В земли неведомы, да жили бы там, добра наживали… деток рожали… — глаза валькирии заволакивает томной пленкой, и она вздыхает. Мечтательно улыбается.

— Ага, вот помнится был один гусар, который вот так голову поварихе из Агинского морочил, дескать любит и все тут. А у нее трое детей и муж из ссыльных. Ну, ясное дело задурил поварихе голову гусар, посадил ее на коня и в степь. Да только недалеко отъехали, потому как пурга налетела, так их и нашли — замёрзшими в снегу, ну чисто ледяные статуи, что перед императорским дворцом на Рождественские праздники ставят.

— Да ну тебя в пень! — сердится валькирия: — всю романтику мне испортил! Забирай свое добро и проваливай. Владимиру Григорьевичу передай, что валькирия Ромашкина Кира — изволит привет передавать и ежели что ему надобно — пусть прямо ко мне и обращается. У меня и чай хороший есть и сладости вывезти успели… немного но есть. Все, ступай, мне обед готовить на ораву… только гарнизонных почитай две сотни.

— Благодарствую. — кивает Пахом, завязывая добытое с боем имущество в узел: — передам, уж не беспокойтесь.

— И… скажи что Ромашкина Кира — всегда в него верила. Скажи что… ай, ладно, не надо ничего — краснеет валькирия: — ступай уже!

На пути в свою палатку Пахом остановился. Подошел к женщине, которая сидела на поваленном бревне и смотрела в даль пустыми глазами. Сел рядом и потянулся за пазуху. Достал