Сын помещика - 10 (СИ) - Семин Никита

По глазам Михайлова я видел, что мое предложение ему категорически не нравится. Ненадежное на его взгляд.

— Можно его еще делом каким занять, — пожал я плечами. — Но как я понял, он до денег охоч. Будет искать способ еще подзаработать и не отстанет от вас, раз уж вы ему надежду дали.

— А ты сможешь снова труппой своей выступить? — вдруг спросил мужчина.

— Где и зачем? — удивленно поднял я бровь.

— Ну так — и делом займется, и деньги за то выступление получит. Но для меня важно, что он будет не один выступать, а на вторых ролях. Не получится ему за мой счет себя прославить. А уж твою песню весь Царицын желает услышать, после такого успеха среди флотской среды.

— Одна песня надолго его не займет. Мы ее уже отработали. Порепетировать денек — и все.

— До меня доходили слухи, что Николай Карлович от тебя еще песню ждет, — с намеком добавил Борис Романович.

Я тяжко вздохнул. Если я все же вспомню подходящую песню для Аверьяновой, то сразу две композиции в короткий срок могут создать ложное впечатление, что мне создание песен легко дается. Но и лишь с одной песней ехать в столицу, если уж я решусь на это, не дело.

— Муза — она штука капризная. Но я попробую.

— Попробуй, — покивал мужчина. — Очень на тебя рассчитываю.

Больше нам обсуждать было нечего. Уходя из дома Михайловых, я снова наткнулся на Арину. Та бросила на меня почему-то опасливый взгляд и поспешила уйти вглубь дома.

Всю дорогу до доходника я ломал голову, стоит ли мне согласиться на предложение Бориса Романовича и «придумать» еще одну песню для Краббе, или нет. И фоном перебирал известные мне песни, которые бы хоть в теории можно было преподнести в «подарок» Марии Парфеновне.

Уже добравшись до комнаты и упав прямо в одежде на кровать, только пальто скинул, чтобы не жарко было, мне пришла идея, как совместить желание Михайлова и выполнить долг перед Аверьяновой.

Глава 10

1 — 2 ноября 1859 года

Пришедшая мне в голову идея была на поверхности. Зачем мне прямо сейчас выдавать сразу две песни, если можно только одну — для Аверьяновой? И надо выбрать такую, где понадобится звук контрабаса, являющийся у меня некоторой заменой электрогитары. Так и долг перед Марией Парфеновной закрою, и Тишков будет занят. И потом можно будет эту песню и свету представить.

— Да, так и сделаю, — кивнул я своим мыслям.

Но вопрос — какую песню, ха — «придумать», для Аверьяновой все еще не снят.

— А почему бы не исполнить что-то нейтральное? — хмыкнул я.

Зачем мне обязательно стараться найти наиболее подходящий образ, если такого я не обещал? Можно ведь почти любую песню подготовить и сказать, что посвятил ее Аверьяновой. И это сразу развязывает мне руки, а выбор скачкообразно увеличивается.

Перебирая известные мне песни, я вспоминал наши разговоры с Марией Парфеновной и внезапно понял, какое произведение лучше всего подойдет для подарка. При нашем общении женщина будто оживала. У меня получалось ее удивлять, серость ее будней словно на миг отступала, и она это точно чувствовала — наверно потому и помогала мне, и звала к себе почаще приходить. Специально я это не отслеживал в ее реакции, но стоило задуматься, как приходило понимание — это же буквально на поверхности лежит! Аверьянова живет одна, что для любого человека — тот еще крест. Есть социофобы, но это точно не про нее. И тогда даже думать особо и выбирать, какую песню ей подарить, не нужно.

В голове всплыли строки песни группы Melon Soul — нет пламени ярче на свете, чем пламя в наших глазах.

— Вот ее и будем готовить! — определился я.

Даже на душе легче стало, словно тяжелую ношу скинул.

Позвал Тихона и попросил его отнести две записки — одну Тишкову, а другую на почту для старика Завадского.

— А как я этого господина найду? — озадачился парень, имея в виду Григория Лукьяновича.

— Если у него адрес не сменился, то он живет в доходнике, что через два квартала от нас. Но если там не найдешь, поспрашивай у домовника — они между собой, как я думаю, общаются. Подскажет, где найти.

С тем он и ушел. С Григорием я решил поговорить прямо сегодня, надеюсь, он не станет снова носом вертеть и показывать свой характер. А вот Завадского подождать придется. Дополнительно в письме Ульяну Игоревичу я попросил его не только приехать в Царицын, но и подыскать нам здесь место под репетиции. Мотаться в поместье Завадских и тревожить родных старика не хотелось.

Встречу с Тишковым я назначил на семь вечера, и до этого времени тщательно вспоминал весь текст песни «пламя в наших глазах». Попутно и ноты выписывал, мысленно благодаря тетю и маму за обучение не только игре на гитаре, но и самой нотной грамоте.

— Вспомнил обо мне, — едко усмехнулся Григорий, прочитав записку.

Первым его порывом после этого было проигнорировать вечером встречу с Романом Винокуровым. Пусть он на себе прочувствует, каково Григорию было сидеть и томиться в неизвестности. Но здравый разум возобладал. Высказать свое «фи» он и лично юноше сможет. Так даже приятнее. А демонстративное игнорирование боком самому мужчине может выйти. Еще психанет мальчишка и, не взирая на все плюсы от участия Тишкова в его труппе, не возьмет с собой в столицу. Хотя само обещание адмирала после стольких дней ожидания уже стало меркнуть и казаться чем-то нереальным. Но не зря же Григорий столько ждал? Глупо будет сейчас все потерять лишь из-за секундной слабости.

Была еще одна причина для беспокойства у Григория. Что-то подозрительно долго господин Михайлов молчит и не сообщает — когда и куда необходимо прибыть мужчине для выступления. И в связи с визитом Винокурова, Григорий стал грешить на юношу — уж не он ли постарался? Надо выяснить это, а без личной встречи ответов не получишь.

И все же от небольшой толики мести Григорий не отказался, прибыв не к семи часам, а к пол восьмому. И был чрезвычайно доволен собой, когда юноша встретил его словами:

— Вы задержались.

— Были причины, — спокойно соврал Тишков, проходя в комнату.

Он уже был готов продолжить, сообщив, что не собирается отчитываться о своих делах… если бы Роман попытался начать выяснять — что за причины задержали Григория. Но тот к неудовольствию мужчины промолчал, перейдя сразу к делу.

— У меня появилась еще одна песня, которую нужно отрепетировать для последующего исполнения. Я уже написал Ульяну Игоревичу, чтобы он собирал труппу. Репетировать будем в Царицыне.

— А с чего вы, Роман, взяли, что я соглашусь? — надменно вскинул подбородок Григорий.

Накопившееся за дни ожидания раздражение требовало выхода, вот он и искал, как бы поддеть Винокурова.

— Можете отказаться, — внезапно спокойным тоном кивнул Роман. — Я даже буду рад. Не придется терпеть ваши взбрыки в столице, а у меня будет время отрепетировать обе песни — и «Петропавловск», и новую — с иным музыкантом. Так как, развяжете мне руки, откажетесь от нашего договора?

Григорий сжал от злости плотно губы, чтобы не сорваться и не высказать юноше все, что он о нем думает.

— Что за песня? — пересилив себя, спросил мужчина.

— Так вы все еще планируете со мной работать? — не торопился отвечать на вопрос Роман.

— Да, — процедил Григорий.

— Тогда договоримся так — не опаздывать, когда я вам назначаю время, все остальные ваши подработки, если такие имеются, вы откладываете в сторону, репетиции не пропускать…

— Вынужден отказаться от одного пункта, — вскинулся мужчина, еле сумев вставить слово в быстро заговорившего юношу.

— От какого же? — хмыкнул Винокуров.

— У меня уже есть договоренность с господином Михайловым о выступлении.

— Я поговорю с ним, он мне уступит, — отмахнулся Роман от слов Григория, как прогоняют назойливую муху.