Раб с Земли - Андрей
Лекс сжал в кулаке цепочку на шее. Металл холодил кожу, но в этом холоде чувствовалась странная уверенность.
— Пора, — сказал он.
Глава 7 Спор у костра
Месяц Менельмос, 2000 г. Э.С.
Они развели костёр в небольшом овражке, скрытом от посторонних глаз густым кустарником. Языки пламени жадно лизали сухие сучья, отбрасывая пляшущие тени на склоны. Тепло разливалось по уставшим телам, выгоняя из костей ночную сырость.
Зураб сидел, привалившись к камню, и молча смотрел на огонь. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами и шрамами, в свете костра казалось вырезанным из старого дуба — твёрдым, неподатливым, но с такой тоской в глазах, что у Лекса сжималось сердце. Он знал этот взгляд. Так смотрят люди, потерявшие всё.
Айрин придвинулась ближе к Лексу, положила голову ему на плечо. Она дрожала — то ли от холода, то ли от пережитого ужаса последних дней.
— Я рада, что ты тогда заступился, — тихо сказала она. — На рынке. В бараке.
— Я тоже рад, — ответил он, обнимая её.
— Если бы не ты, я бы, наверное, не выжила. Не физически — душой. Ты дал мне надежду.
Лекс поцеловал её в макушку.
— Ты сильная. Ты бы и без меня справилась.
— Нет. — Она покачала головой. — Я была как лёд. А ты растопил.
Зураб отвернулся, делая вид, что рассматривает стены оврага. Грым, сидевший рядом с отцом, уткнулся в свой мешок, но Лекс заметил, что он украдкой смотрит на них и улыбается.
— Ладно, — крякнул Кор-Дум, нарушая тишину. — Давайте спать. Завтра рано вставать.
Но никто не спешил ложиться. Тишина располагала к разговорам. Грым вдруг поднял голову и посмотрел на Лекса.
— Лекс, а расскажи о своём мире. Там, откуда ты. Там правда нет магии?
Лекс задумался, собирая мысли воедино. Воспоминания о Земле казались такими далёкими, почти нереальными, словно сон, который начинаешь забывать после пробуждения.
— Правда. Там всё по‑другому. У нас есть машины, которые летают по небу быстрее любой птицы. Железные птицы, мы называем их самолётами. Они перевозят людей через океаны за несколько часов. Есть коробочки, в которых можно говорить с человеком за тысячи километров. Есть здания выше, чем Стальной Шпиль, — небоскрёбы, они уходят в облака. Но у нас нет эльфов, дворфов, драконидов. Только люди.
— И люди сами всем управляют? — изумился Грым. — Без магов, без Высших? Без царей?
— Ну… не совсем. У нас тоже есть войны, бедность, несправедливость. Люди убивают друг друга, иногда хуже зверей. Но нет рабства. По крайней мере, такого, как здесь. Человек не может быть вещью. Никто не имеет права владеть другим человеком.
— Сказка, — буркнул Зураб, но в голосе его не было насмешки, только горькая усталость человека, который видел слишком много, чтобы верить в чудеса. — А ты сам кем был? До того, как попал сюда?
— Инженером. Механиком. Чинил машины, придумывал новые. Жил обычной жизнью. Друзья, работа, редкие встречи с семьёй. — Лекс помолчал, чувствуя, как привычная боль сжимает сердце. — А потом лаборатория взорвалась, и я очнулся здесь.
— Семья? — переспросила Айрин, и в её голосе звучала такая нежность, что у Лекса перехватило дыхание. — У тебя есть семья?
— Была. Родители, сестра. Я не знаю, что с ними теперь. Для них я, наверное, погиб. Взрыв, поиски, неопознанное тело… Они, наверное, похоронили пустой гроб.
Она сжала его руку.
— Теперь мы твоя семья.
Лекс улыбнулся, но улыбка вышла грустной.
— Знаю. Спасибо. Вы — единственное, что у меня есть в этом мире.
— А ты, Грым? — спросил Зураб, переводя взгляд на молодого дворфа. — Твой дед, Бьорн Старый Молот, он правда был таким мудрым, как говорят? Я в Механосе слышал о нём легенды.
Грым оживился. Видно было, что он гордится дедом, и эта гордость — единственное, что осталось у него от счастливого детства, когда клан был силён, а отец не смотрел на мир с такой усталой обречённостью.
— Ещё каким! Он не только молотом махал, но и головой думал. Говорил: «Кузнец должен знать не только металл, но и людей. Иначе его клинок попадёт в плохие руки». Он много чего рассказывал. О старых временах, когда дворфы ещё не были на вторых ролях, когда наши кланы владели половиной гор. О том, как мы с эльфами бок о бок сражались против тварей из бездны, против того, что вылезало из глубин во времена Тьмы. — Грым вздохнул. — Жаль, я мало что запомнил. Мне тогда лет десять было. А ещё он говорил: «Свобода — это когда ты можешь выбрать, за что умереть». Я тогда не понимал, а теперь… теперь понимаю.
— Умный у тебя дед был, — усмехнулся Зураб.
— Был, — кивнул Грым. — Погиб в кузнице, когда кристалл взорвался. Но слова его я запомнил. И песни его помню. Он часто пел, когда работал.
Грым помолчал, собираясь с духом, потом откашлялся и запел. Голос у него был ломкий, мальчишеский, ещё не окрепший, но когда он пел, в нём появлялась удивительная сила — сила поколений, уходящая в глубину веков:
Иные скажут: «Это ложь,
Что дух живёт в кусках руды,
Что можно выковать нож,
Что крепче стали и надежд,
Из слёз подземных и воды».
Но тот, кто слышал в тишине,
Как стонет камень под горой,
Знать, побывал в той глубине,
Где спят кузнецы на холодном дне,
Накрывшись каменной плитой.
Они не ждут, что день придёт,
Они не верят в свет свечи.
Их горн огонь не прорвёт,
Их молот больше не куёт, —
Лишь ветер в шахтах стонет, хохоча.
Но если ты, спустившись в тьму,
Найдёшь прожилку синевы,
Знай: клан завет свой своему
Передаёт. И потому
Ты должен стать одним из них, увы.
Спустись туда, где мрак глубок,
Где даже эхо глохнет без следа.
Возьми в ладонь холодный ток
Жилы, что ищет твой курок,
И повтори обряд тогда.
Ты должен взять их тяжкий труд,
Вдохнуть в остывшую руду огонь,
Пока кузнецы из Глубин не придут
И в пламени горна не обретут
Тебя — как брата, как огонь.
Их молоты умолкли в тишине,
Их горны стынут сотни лет,
Но в каждом камне, в каждом сне,
В подземной глубине, на дне,
Их голос нам хранит завет.
Грым допел и замолчал, смущённо глядя в огонь. В тишине было слышно только потрескивание дров и далёкий
