"Фантастика 2025-159". Компиляция. Книги 1-31 (СИ) - Небоходов Алексей

– Ольга Петровна, – задумчиво произнёс Михаил, записывая её имя в тетрадь и чувствуя неожиданное, почти юношеское волнение. – А ведь это идеальный образ. Скромная, интеллигентная, но с внутренней искрой. Таких зритель сразу полюбит.

Михаил на мгновение замолчал, представив, как Ольга произносит придуманные им реплики. В его голове зазвучал её мягкий голос, который, казалось, слегка дрожит от волнения, произнося каждое слово:

– Ой, товарищ сантехник, знаете, это так неудобно, когда всё время течёт… И ведь сколько раз жаловалась – никому нет дела.

Он тихо рассмеялся, удовлетворённо кивнул сам себе и продолжил набрасывать детали сценария, всё больше погружаясь в атмосферу комичной и откровенно провокационной ситуации, которая должна была стать центральной в его фильме.

Затем он принялся тщательно продумывать места для съёмок. В его воображении появлялись квартиры друзей с их непременными коврами на стенах, хрустальными сервизами и диванами, которые невозможно разложить без участия трёх крепких мужчин. Представлял склады, наполненные коробками и запахом пыли, коммунальные кухни с вечно дымящимися кастрюлями и запахом капусты. Всё это было прекрасно и идеально подходило для его абсурдного кино.

– Главное – достать ключи от склада, где-нибудь на овощебазе, – бормотал он себе под нос, записывая каждую новую идею. – Там же такой антураж, какой никакой Голливуд не повторит. И никакие декораторы не смогут создать так правдиво атмосферу настоящего советского быта.

Он знал о рисках и чувствовал их, как лёгкую, едва ощутимую угрозу, скользящую на периферии сознания. Но азарт и увлечённость идеей глушили эти сомнения, заставляя его двигаться вперёд, не оглядываясь на возможные последствия.

Наконец, с удовлетворением поставив точку в сценарии первой сцены, Михаил закрыл тетрадь и почувствовал странную лёгкость, граничащую с эйфорией. Он вышел из кружка, неспешно шагая по вечерней улице, наполненной знакомыми запахами дешёвого одеколона, жареной картошки, которые доносились из открытых окон квартир на первых этажах, и дальними звуками приглушённых разговоров. Каждая мелочь теперь воспринималась им иначе – ярче и живее, чем раньше.

Он шёл мимо домов, подсвеченных тусклым светом уличных фонарей, и думал о том, насколько тонка грань, отделяющая его от воплощения в жизнь этой безумной и дерзкой идеи. Михаил остановился возле витрины магазина и внимательно посмотрел на своё отражение в мутном стекле, с усмешкой воображая себя режиссёром, который, возможно, скоро станет известен всему городу – правда, скорее всего, совсем не так, как это обычно случается с творческими людьми.

Он почувствовал вдруг необычную лёгкость, смешанную с каким-то озорным предчувствием опасности, и осознал, что впервые за долгие годы счастлив. Теперь его не заботила ни прежняя жизнь, ни оставшиеся в далёком будущем миллионы, ни репутация солидного человека, привыкшего всё делать как надо – по правилам.

– Бред, – тихо произнёс Михаил, улыбаясь своему отражению, – настоящий абсурд. Но какой же приятный и удивительно живой абсурд.

Он засмеялся негромко и снова двинулся вперёд, с удовольствием вдыхая ночной воздух и чувствуя, как в груди его разливается спокойствие, смешанное с азартом. Не имело значения, что ждёт впереди – успех, провал или даже суровая статья. Главное было в том, что он наконец-то делал то, чего хотел сам, а не кто-то другой.

И от осознания этой простой и очевидной истины Михаилу вдруг стало легко и хорошо, как давно уже не было в его жизни.

Глава 4. На ковер с оленями

Михаил стоял у окна фотолаборатории, опираясь на прохладный подоконник, и глядел во двор, словно с капитанского мостика. Позднее солнце медленно скрывалось за панельными домами, окрашивая окна в мутновато-розовый цвет. По аллее неторопливо шли родители, собирая детей из кружков и изредка вздыхая о молодости, оставленной где-то в очередях за дефицитом.

Особенно его внимание привлекала одна женщина, регулярно появлявшаяся у здания кружка, но неизменно исчезавшая до того, как возникал повод заговорить. Сегодня Михаил решил её остановить. Эта дерзкая мысль кружилась в его сознании, как едкий запах проявителя, впитывающийся в одежду и мысли. Он наблюдал за Ольгой Петровной и невольно улыбался: бывший миллионер, мастер стратегических игр на уровне международных корпораций, волновался перед обычной советской женщиной с тонким вкусом и усталыми глазами.

Ольга Петровна подходила к кружку с безразличием человека, уставшего от суеты, но её внешний вид был безупречен, будто она только что вышла из тайной парикмахерской. Движения её были подчеркнуто спокойными, словно несла она невидимый поднос с горячим чаем и боялась пролить хотя бы каплю. Михаил залюбовался её силуэтом в узком плаще, с шёлковым платком на голове, повязанном с точностью завершающего штриха на важной картине.

Мальчик, довольный удачно проявленным кадром с пионером в галстуке, заметил мать и поспешил навстречу, едва не сбив чей-то тщательно выстроенный натюрморт. Михаил подхватил покачнувшийся штатив и бросил взгляд на женщину, словно ожидая похвалы.

Ольга Петровна улыбнулась сыну особой материнской улыбкой и уже собралась уйти, но Михаил, напустив на себя вид занятого человека, всё же готового снизойти до разговора, непринуждённо её окликнул:

– Ольга Петровна, на минуту… Хотел бы обсудить кое-что важное касательно вашего сына. Замечаний нет – только заранее приготовленные хвалебные речи.

Фраза прозвучала с такой комичной торжественностью, что несколько родителей неподалёку улыбнулись, а один даже заговорщицки кивнул, будто заранее согласившись со всеми похвалами.

– Очень важное? – переспросила она с иронией, но в голосе её мелькнула лёгкая заинтересованность. – Надеюсь, сына не предлагают на обложку журнала «Советское фото» как лучшего фотографа ЖЭКа?

– До таких высот мы ещё не дошли, хотя движемся стремительно, – невозмутимо парировал он, приглашая её к столу с разбросанными негативами и снимками. – Знаете, работая с детьми, объясняя им свет и ракурсы, я неожиданно понял, что истинная красота не в том, как это видят они, а в том, как смотрят родители. Особенно матери. Особенно такие, как вы.

Он говорил без двусмысленности, но с намеренной значительностью, вызвав у неё улыбку и настороженность одновременно.

– Интересная мысль, Михаил, но вы, кажется, переоцениваете моё влияние на юного художника, – ответила она, пристально рассматривая его лицо, будто пыталась понять суть театрального вступления.

– Родительское влияние трудно переоценить, – Михаил сделал паузу, уверенный в эффекте следующей реплики. – Например, ваш внешний вид мог бы служить примером не только сыну, но и многим советским женщинам. Стиль ведь не капиталистический пережиток, а наша внутренняя потребность. Уже неделю собираюсь сделать вам комплимент за платок, но боюсь показаться несерьёзным в глазах строгого советского специалиста по технической документации.

Несколько родителей у дверей теперь старательно делали вид, что ищут что-то в сумках, сдерживая улыбки. В лаборатории повисла игривая напряжённость, которую Михаил искусно поддерживал, не позволяя женщине ответить сразу.

– Почему именно неделю? – усмехнулась она, совершенно не смущаясь. – Вы ведь человек решительный. Почему же комплименты требуют такой подготовки?

– Потому что говорить вам комплименты – всё равно что готовиться к дипломатическим переговорам: нужно взвесить каждое слово, иначе вместо приятной беседы получится провокация на грани международного скандала, – торжественно заявил Михаил, делая вид, что поправляет невидимый галстук. – А я, знаете ли, скандалов с женщинами принципиально избегаю, особенно после того, как однажды неосторожно похвалил жену одного товарища за образцово завязанный пионерский галстук. До сих пор избегаю с ним встреч…

Ольга Петровна не смогла сдержать искреннего смеха и смотрела на Михаила с удивлением, словно на странного, но, несомненно, забавного человека, способного одновременно заинтересовать и насторожить. Уходить она не спешила, наоборот, расслабилась и, пожав плечами, улыбнулась: