Не та героиня этой дорамы - Дада Смехова
Я видел, как взгляды гостей пересекаются на нашей группе, видел внимание матери первого брата, бабушки, взгляды скрещивались на мне и где-то у меня за спиной. Я понимал: она снова нарушила правило — и не какое-то мелкое, а из тех, за которые здесь наказывают жестоко. Возможно, даже слишком жестоко.
Хотелось развернуться, посмотреть ей прямо в глаза и спросить:«Зачем ты это делаешь?" Но я лишь сжал её запястье и отдёрнул в сторону, подальше от себя, от опасности.
Она фыркнула — да, именно фыркнула, как непослушный ребёнок — отшатнулась, со злостью выдернула руку и буркнула:
— Да больно надо!
Я невольно усмехнулся про себя. Даже сейчас — дерзкая. Не боящаяся. Не знающая, что здесь за подобные слова можно лишиться не только языка.
—---
Я увидел её впервые только вчера — когда прибыл сопровождать брата.
Моя задача была проста и неприятна: проследить, чтобы он не сбежал со своей собственной свадьбы.
Эта свадьба не имела ничего общего с любовью — она была оружием, сделкой, гарантией мира.
Императору нужна поддержка князя Цзян Цинмина — его армия, его влияние, его слово..
А самый надёжный способ привязать союзника — это породниться с ним.
Но Цзян Цинмин — человек особенный. Он не просто правитель, он отец, и отец, который обожает свою дочь. Цзян Мэйлин — его единственная радость, и он не позволит, чтобы её обидели. Ни холодом, ни равнодушием, ни тем более унижением со стороны первого брата.
А брат... не хотел этого брака.
Он никогда не скрывал этого.
И дело было не в девушке — в самом факте.
Всё, что навязано, для него — оковы.
Но отказаться он не мог.
Мы все не можем.
Есть закон рода, закон страны.
Любой из нас может потерять жизнь, но не имеет права поставить под угрозу безопасность империи.
Я понимал это лучше всех.Он должен был подчиниться, а я должен был проследить, чтобы он это сделал.
И потому ехал рядом, чтобы не дать ему сорваться. Чтобы довести дело до конца.
Да, он ненавидит меня.
Но я привык быть тем, кого ненавидят за дисциплину.
Для кого слово «долг» важнее «жизни».
Я сопровождал его до самых покоев невесты.
До той черты, где начинался ритуал, который должен был закрепить союз.
Но вмешалась его матушка, наложница Лянхуа
С её благими намерениями и привычкой всё доводить до крайности.
Она настояла на «особых благовониях» — для гармонии, для страсти, для единения душ.
Эти благовония…
Даже я, привыкший ко многому, почувствовал, как от их запаха мутнеет сознание.
А что уж говорить о хрупкой княжне и её маленькой служанке.
Наложница Лянхуа хотела усилить чувства, но, кажется, просто всё испортила.
Брат воспользовался случаем.
Он всегда умел превращать обстоятельства в оправдание.
И, чтобы отвязаться от меня, от брачной ночи, просто сунул мне в руки служанку — позаботься. Мол, она тоже под действием благовоний, её нужно спрятать, чтобы не натворила бед, и чтобы не начались расследования и слухи про «отравление» новобрачной.
Я не мог отказать — нужно было спасать ситуацию, пока никто не заметил.
—--
Перед глазами всплывали вчерашние картины — яркие, сумбурные, будто из сна.
Я помню, как впервые её увидел: из кареты, сопровождающей невесту, выбралась невысокая девушка — сонная, взъерошенная, и первое, что она сделала — потянулась, как кошка после долгого сна.
Потом, не моргнув глазом, прикрыла лицосвадебным(да, именно свадебным!) веером —от солнца!, не из приличия, не по этикету, просто потому что солнце светило в глаза.
На ней было платье, сидящее как-то неуклюже, будто она надевала его на бегу.
А на ногах —свадебные туфли.
Серьёзно.
Создавалось полное впечатление, что этосама невеста, которая в последний момент передумала выходить замуж, сдёрнула наряд и переоделась служанкой.
Она постоянно спотыкалась, путалась в складках ткани, цеплялась за собственный подол и всё равно упрямо шла вперёд.
А когда споткнулась о край платья, и с грохотом рухнула пытаясь зайти в карету, сломаласвадебныйвеер (который, напомню, вообще-то не служанке положено держать!) — и, вместо того чтобы смутиться или извиниться,встала.
Высоко подняла юбку, как будто бросала вызов всему двору, метнула на нас с братом дерзкий взгляд — и даже не поклонилась!
Не извинилась. Ни за поведение, ни за сломанный веер, ни за то, что упала прямо у ног наследника дома.
Она просто стояла — растрёпанная, упрямая, чужая — и смотрела.
Смотреланапрямую, без страха.
Так не смотрят.
Так неимеют правасмотреть — ни служанки, ни даже женщины благородного рода.
Этот взгляд был… слишком наглым, слишком свободным, слишком…в нем было слишком много всего.
Она будто проверяла этот мир на прочность.
Нарочно искала, где границы — и кто первый не выдержит.
Я тогда впервые поймал себя на мысли:как она вообще дожила до своего возраста?
С таким поведением, с таким выражением лица, с этой упрямой искрой в глазах — её давно должны были наказать.
Но, судя по всему, никто и никогда этого не делал. Почему???
Да кто она вообще такая?!!!
Даже самые развращённые придворные дамы знали, где нужно остановиться.
А эта девчонка… она просто не знала, что такое «приличие».
И не потому что игнорировала — а потому что жила будто по другим законам.
В её жестах, в мимике, в каждом неуклюжем движении — всё было до безумия неправильно.
Каждый её шаг, каждый взгляд был вызовом.
И чем больше я на неё смотрел, тем сильнее понимал — это не просто невежество.
Этосила.
Дикая, непокорная, как ветер.
Она раздражала. И в то же время… вызывала непонятное, почти болезненное притяжение.
Она была слишком настоящей. Или — слишком безумной.
—----
Когда брат передал мне эту служанку, чтобы я «позаботился» о ней, после того как они с принцессой надышались благовоний, я, признаюсь, даже обрадовался.
Это был удобный случай.
Мне нужно было понять,кто она вообще такая.
Проверить — подосланная ли она шпионка, актриса ли, или просто глупая девчонка, которая понятия не имеет, где находится.
