Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль
К вечеру, я был уверен, слухи о «Нави» доберутся до каждой пристани и каждого кабака на реке, обрастая подробностями, от которых Гнус пришёл бы в восторг.
Мужики на палубе тем временем обживались и весело переговаривались. Всё никак привыкнуть не могли к тому что можно не рвать жилы. Щукарь бродил от мачты к мачте, трогал канаты, проверял узлы, и по тому, как он хмурился без тревоги было понятно, что «Навь» ведёт себя хорошо и старик, хоть и не признается в этом даже под пыткой, втайне доволен своей работой.
Река текла, солнце катилось по небу, ветер не стихал, и «Навь» глотала версту за верстой, легко и жадно. То расстояние, на которое обычная ватага на вёслах потратила бы три дня каторжной гребли, мы прошли за один световой день, от рассвета до заката. Мужики на банках до сих пор не могли до конца поверить, что это правда.
К вечеру впереди по левому берегу показались дымы. Целая россыпь серых столбов, поднимающихся над лесом в розовеющее небо. Вскоре должна была показаться Зелёная Глотка — княжья застава с цепями через русло и толпой вооруженных гридней, которым купцы платили мыт.
Для любого ушкуйника Глотка означала петлю на ближайшем дереве. А для тех, кто ещё и спалил Городец, — петлю с особым усердием.
— Глотка, — тихо сказал Бес, вглядываясь в далёкие дымы. — Вёрст пять, может, шесть.
— Не дойдём, — сказал я. — Нам туда не надо.
Впереди река разваливалась надвое. Основное русло уходило прямо, к Глотке, а вправо отгибался второй рукав. Такой же мощный, полноводный, с сильным собственным течением, которое тянуло воду в сторону от главного фарватера. Полноценная речная дорога, широкая настолько, что три «Нави» прошли бы бок о бок и не задели бы друг друга бортами. Вода в рукаве бежала напористо, закручиваясь крупными водоворотами у самой развилки, где два потока рвали друг у друга русло.
Этот рукав делал огромную дугу и снова возвращаясь к основному руслу ниже Глотки, а посередине этой дуги, в самом её чреве, лежала Чёртова Прорва. По этой дороге не ходил никто — потому что идти по ней означало пройти через Прорву. Замкнутый круг, но и идеальный чёрный ход для тех, кому хватит безумия сунуться.
— Поворачиваем, — скомандовал я, наваливаясь на потесь. — Уходим в рукав.
«Навь» послушно забрала вправо, и течение развилки подхватило её, потянуло в рукав, как в широкую воронку.
Глотка с её дымами, цепями и княжьими мытниками осталась по левому борту и медленно уплыла за излучину. Мы шли другой дорогой.
Первые вёрсты рукав вёл себя смирно. Он был широкий, глубокий, с ровным течением, несущим «Навь» вперёд без всякого усилия. Высокие, поросшие густым ельником берега стояли по обоим бортам. Теперь нам не попадалось ни одной лодки, ни одного дымка на берегу. Мёртвая вода, по которой давно никто не ходил.
А потом рукав начал козлить.
На ровном месте, безо всякого ветра, вода вдруг вспучивалась горбом, будто кто-то толкал её снизу кулаком, и тут же опадала, оставляя круговерть мелких водоворотов. Течение, катящееся ровно, вдруг дёргалось в сторону, как лошадь, шарахнувшаяся от змеи, и «Навь» рыскала на руле, заставляя меня впиваться в потесь. Бурунчики вскипали на гладкой воде там, где никаких камней не было, и пропадали, а на их месте возникали новые, и угадать, где вспучится следующий, было невозможно.
— Нечистое место, — сплюнул Рубец, поглаживая топорище. — Вода бесится, как порченая.
— Это Прорва дышит, — тихо сказал Бес. — Мы к ней подбираемся, и она нас чует.
Никто не ответил. Гнус, скалившийся и балагуривший на носу всю дорогу, молча перебрался на среднюю банку и сел, вцепившись в борт. Мужики гребли тихо, и над рукавом висела тишина, нарушаемая только плеском вёсел, скрипом уключин и странным бульканьем воды, которая жила своей собственной непонятной жизнью.
Я убрал большое полотнище и носовой треугольник, оставив один косой парус на кормовой мачте — рукав сужался, течение усиливалось, и лететь на полных парусах в неизвестность было бы самоубийством. «Навь» пошла тише. Я вёл её дальше, вслушиваясь в Дар, который звенел в голове всё тревожнее, предупреждая о том, что ждёт за следующей излучиной.
Первый остов мы увидели за поворотом.
Он торчал из воды у правого берега, вросший в песчаную отмель. Чёрный, обглоданный водой и временем скелет ладьи, от которой остались только рёбра шпангоутов и кусок кормы с обломком потеси. Доски обшивки давно сгнили или были содраны течением, и голый остов стоял в воде, как рука мертвеца, торчащая из могилы.
— Ладья, — негромко сказал Волк. — Большая была. Вёсел на двадцать, не меньше.
Никто не ответил. «Навь» прошла мимо, и остов медленно уплыл за корму.
А через полверсты мы увидели второй.
Это была большая купеческая ладья. Она сидела прямо посреди широкого, чистого на вид русла. Её переломило пополам. Задняя часть ушла под воду, а нос задрался вверх, опираясь на скрытую под мутной водой преграду.
Как она умудрилась найти смерть на такой гладкой воде?
Я привычно пустил Дар сквозь толщу воды вперёд, чтобы прощупать фарватер и вот тут по спине скользнул холодок.
Вода врала. Глазами я видел ровную струю, но Дар показывал совсем другое. Течение здесь начинало слоиться. Верхний поток шёл привычно и гладко, а под ним, у самого дна, вода закручивалась скрытыми петлями, таща за собой песок и намывая косы там, где их по речной науке быть не должно. Купец, видать, шёл уверенно, веря своим глазам, а река просто подставила ему под брюхо невидимую подножку из песка и развернула бортом прямо на скрытый под водой камень.
Это была ещё не Прорва. Так, только первые её признаки. Река только начинала «дурить», меняя правила игры на ходу.
Потом мы встретили остатки третьего судна. Что-то длинное и узкое. Явно боевое. Оно плотно сидело в илистой заводи, и сквозь его гнилые рёбра уже проросли молодые ивы.
Кораблей было немного. Дураков соваться в эту протоку почти не находилось, а те люди, кто всё же рискнул, остались здесь навсегда, обманутые хитрым дном.
Щукарь стоял у мачты и молчал, разглядывая обломки. Я видел, как он оценивает чужую работу — толщину обшивки, крепление шпангоутов. Это были хорошие корабли, построенные умелыми руками, но река проломила им днища, вырвала доски и выплюнула обглоданные кости на берег.
— Кормчий, — позвал Лыко, и в голосе его не было обычной ухмылки. — Ты это всё видишь?
— Вижу.
— И всё равно идём?
