Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский
Искажение пространства за спиной куницы не прекращалось.
Давление на барабанные перепонки усилилось, и в желудке снова прокатилась та самая инфразвуковая тошнота, которая накрыла меня во время удара Бича. Источник на этот раз был другим. Воздух в комнате сгустился, и из этого сгущения шёл звук. Резкий, высокий клёкот.
Так кричат хищные птицы, только этот крик шёл отовсюду одновременно — от стен, от потолка, от самого воздуха, — и от него у меня заложило правое ухо и свело скуловую мышцу.
Из астральной ряби, проступившей под потолком, вылетел огромный орёл с размахом крыльев в несколько метров. Я автоматически оценил его, как оценивал любой незнакомый объект: вес, вероятно, килограммов сорок визуального эквивалента, хотя духи, разумеется, ничего не весят.
Оперение тёмно-бурое, с золотистым отливом на загривке, и каждое перо по краю обведено тонкой полосой голубого свечения. Загнутый массивный клюв желтовато-серый, и из-под надбровных дуг горели два желтых глаза с вертикальными зрачками.
Орёл сделал круг под потолком. Одним взмахом крыла он смахнул со стеллажа стопку папок, и бумаги разлетелись по полу. На втором круге он спикировал, распластав крылья, и сел на спинку кожаного кресла — того самого, в котором пять минут назад сидел Демидов. Орёл сложил крылья, вцепился в кожу обивки и повернул голову, фиксируя Демидова одним глазом.
И тут же, без паузы, пол под моими ногами дрогнул.
С низким гулом, идущим откуда-то снизу, из-под фундамента здания. В паркетных досках перед Демидовым раздвинулась щель и из неё, медленно, по сантиметру, начала подниматься массивная голова, за ней панцирь, за ним передние лапы, толстые, покрытые чешуёй, и каждая чешуйка мерцала тусклым изумрудным светом.
Астральная черепаха размером с крупную собаку выбралась из пола целиком, и панцирь у неё напоминал кусок нефрита, испещренный трещинами. Она переступила передними лапками по паркету и заняла позицию рядом с куницей. Тяжёлая голова на морщинистой шее повернулась в сторону Демидова, и глаза у черепахи оказались мутно-зелёные, древние, и в них читалось то спокойное терпение, с которым геологические пласты ждут тысячелетиями.
Трое духов — куница, орел и черепаха — стояли полукругом перед Демидовым, и от каждого из них исходило давление, которое я ощущал физически — как перепад барометра перед грозой, как изменение плотности среды, от которого ноет в суставах.
Фырк забрался мне под самый воротник рубашки.
Бурундук обычно сидел у меня на плече, иногда перебирался на загривок, но сейчас он протиснулся под ткань, прижавшись к моей шее, и его коготки царапали кожу в районе яремной вены. Тело у него ходило мелкой дрожью, как у перепуганного котенка.
— Двуногий, — голос Фырка в моей голове звучал шёпотом, хриплым, надорванным, — двуногий, это Они. Это Совет. Совет Старейшин. Я видел их один раз в жизни, двести лет назад, издалека. Тогда я чуть не описался от страха, и сейчас, честно сказать, готов повторить.
Я не ответил. Я смотрел на духов и на Демидова, и профессиональная часть моего мозга фиксировала то, что видел и мог интерпретировать: частота дыхания Архивариуса — двадцать шесть в минуту (норма — четырнадцать-восемнадцать, значит, симпатическая активация, стресс-реакция), расширенные зрачки (мидриаз, адреналин), бледность кожных покровов с цианотичным оттенком на кончиках ушей (периферический вазоспазм). Клинически — человек в состоянии острого стресса, на грани вазовагального обморока.
Но Демидов не упал в обморок. Он засмеялся.
Не тем мягким, обволакивающим смехом, который использовал на банкете. Этот смех был другим — высоким, рваным, с привзвизгиванием на выдохе, как у человека, которого только что ударили под рёбра. Истерический смех. Я слышал такой в приемном покое, когда родственникам сообщали о гибели близкого, и связь между ними и реальностью перегорала, как плавкий предохранитель.
— Сами, — выдохнул Демидов, и его голос дрожал от чего-то похожего на жадность, — сами пришли! Какая удача!
Он обвёл духов взглядом. Его глаза горели лихорадочным блеском, и за налётом паники в них разгорался совсем другой огонь — алчность и расчёт, голод человека, увидевшего перед собой то, о чём мечтал двадцать лет.
— Три древних духа, — произнёс Демидов, и дрожь в его голосе уступила место тому тону, каким коллекционер произносит названия картин в частной галерее. — Три Старейшины в одной комнате. Вы сэкономили мне годы поисков. Ваши Искры будут питать меня десятилетиями. Лучшие батарейки для моего Бича, — он поднял мертвую рукоять, взвесил её в ладони, — которому просто нужна перезарядка.
— Двуногий, — прошептал Фырк мне в шею, — он безумен. Совсем безумен. Он собирается атаковать Совет.
Я это видел. И видел, как правая рука Демидова, все еще сжимающая костяную рукоять, начала мелко подрагивать, и между пальцами, сквозь лайковую ткань, по шву перчатки, просочились фиолетовые нити. Архивариус вкачивал в артефакт собственную Искру, пытаясь реанимировать Бич.
Бич ожил вновь.
Тусклый, жалкий, уже не двухметровая извивающаяся плеть, а огрызок длиной в полметра, мерцающий больным, грязно-лиловым светом, — но живой. Демидов собрал остатки своей немалой силы, влил их в артефакт и ударил.
Бич хлестнул по воздуху, и полоса устремилась к куницe.
Куница даже не шевельнулась.
Черепаха подняла голову. Медленно. Изумрудный панцирь вспыхнул. Свечение было ровным, глубоким, и от него по комнате разошлась волна тепла, сухого и плотного, как от раскаленного камня на солнце.
Фиолетовая полоса Бича добралась до куницы и ударилась о пустой воздух перед ней.
Я ожидал взрыва, вспышки, столкновения двух стихий. Ничего подобного. Бич просто распался. Лиловая энергия рассыпалась на тысячу мелких искр, безобидных, как новогодний бенгальский огонь, и эти искры затухли, не долетев до пола. Фиолетовое свечение погасло, и в руке Демидова осталась рукоять.
По рукояти прошла продольная трещина от набалдашника до самого конца, из неё посыпался мелкий серый порошок, и костяной артефакт рассыпался на две половинки, которые упали на паркет с негромким, деревянным стуком.
Артефакт, переживший, по словам Фырка, триста лет, перестал существовать.
Демидов опустил взгляд на свои пустые руки.
На его лице прошла целая последовательность выражений, которую я наблюдал в замедленном режиме, как просматривают запись кардиограммы во время фибрилляции: сначала непонимание (лоб разглаживается, брови приподнимаются), следом осознание (рот приоткрывается, нижняя губа проваливается вниз), и наконец панический расчёт (зрачки мечутся, фиксируя выходы). Я знал эту последовательность. Так выглядят стадии принятия неизбежного по Кюблер-Росс, только вместо терминального диагноза здесь был терминальный провал.
Демидов вскинул руки.
Без артефакта, голой Искрой, из собственного тела. Между его ладонями замерцал бледный кинетический сгусток — такие применяют в крайнем случае, когда всё остальное уже
