Чиновник - Владимир Анатольевич Тимофеев

на месте. Бачок унитаза, в отличие от аналогичных изделий из будущего, располагался вверху на стене и соединялся с чашей длинной трубой. И никакой пластмассы на сливе. Только чугун, только крутая «чеканка» из смоляного жгута и цемента. Однако всё вместе это нормально работало. Водичка, правда, текла желтоватая, но привередничать по этому поводу было бессмысленно — она отстаивалась в чугунном бачке и ничего, кроме ржавчины, принести из него, чисто технологически, не могла.

Войдя в комнату тёти Зины (с пятьдесят второго по нынешний май она делила её со свекровью), Николай вспомнил ещё об одном бытовом приборе, которого их квартире недоставало практически так же, как холодильника и стиралки — о пылесосе. Ещё будучи в универмаге, старший сержант краем уха услышал, как две посетительницы говорили, что, мол, во втором горторге такие как раз продаются, но — дорогие, заразы, да и вообще, ковры лучше во дворе выбивать, а всё остальное можно и тряпкой помыть, так будет и привычней, и чище.

Чего в этой комнате было в достатке и пополнений не требовало — так это швейных приспособлений. Две швейных машинки (одна даже электрическая), наборы ниток, иголок, пряжи, три утюга, пяльцы разных размеров, вязальные спицы, крючки... А бумажными выкройками, обрезками тканей и недокроенными-недошитыми платьями, юбками и жакетами были завалены оба стола, комод, прикроватная тумбочка, и даже на подоконнике что-то лежало.

На второй прикроватной тумбочке возле кровати, где раньше спала баба Даша, стояла её фотография. В траурной рамочке, перед иконкой. Советские люди в бога, конечно, не верили, однако и яйца на Пасху частенько красили, и куличи регулярно пекли, и похоронный обряд соблюдали, и в гуляньях на Масленицу участвовали… Ну, разве что Рождество, как праздник, переносили на Новый год и какой-то крамолы в этом не видели. Традиция, и ничего сверхъестественного…

Комнату, где до армии жил он сам, Николай посетил последней. С пятьдесят пятого в ней мало что не изменилось. Ну, разве что стало гораздо чище, без привычного для всякого пацана беспорядка. Словно бы тётя Зина сначала прибрала здесь всё, что возможно, а после закрыла на ключ и никого сюда до приезда племянника не допускала.

По сути, так всё наверно и было, и Николай был за это ей благодарен. И больше всего — за отлично ухоженный инструмент, настоящий тульский трёхголосый баян-трёхрядку с семью подбородочными регистрами и клеймом мастера-изготовителя в левой части деревянного корпуса. Его приобрели Николаю в сорок седьмом, на десятилетие, вскладчину, вместе с соседями по тогда ещё коммуналке. Немного поупирался только дядя Аркаша, мол, на кой чёрт пацану какая-то там фисгармония, лучше бы боксом занялся, толку было бы больше, но тётя Лера его уговорила. И оказалась права, поскольку ни бокс, ни музыку Николай не забросил, оставшись верен тому и другому до самой армии.

А на том, чтоб отдать ему свою комнату, настояла сама баба Даша.

«Стара́ я уж стала по кельям сидеть, — заявила она невестке, когда Николай перешёл в восьмой класс. — Мне сейчас лучше с людьми, на виду, а Кольке — наоборот. И чтобы учиться старые тётки ему не мешали, и чтобы девчонок было куда водить, а там и жениться, положим, надумает, куда мы, по-твоему, Зинка, определим их? Смекаешь? Молодым-то без собственной комнаты ни детей по нормальному завести, ни даже просто вдвоём побыть. Сама-то, небось, уж забыла, как вы с моим Витькой ныкались где попало? Вот то-то и оно. А ты говоришь…»

Жениться. О чём, о чём, а об этом Николай сейчас точно не думал. Однако в планах держал. Но о-о-очень далёких. На перспективу. Опыт его попавшей из будущего ипостаси говорил о возможной женитьбе прямо и недвусмысленно: торопиться не стоит...

Вынув баян из футляра, Николай сел на стул, отсоединил удерживающие меха́ ремешки...

Звук у этого инструмента был и впрямь замечательный, во всех регистрах — старший сержант опробовал их по очереди, выбрал четвёртый, выдохнул и решительно пробежался по клавишам...

«Тёплое место, но улицы ждут

Отпечатков наших ног.

Звёздная пыль —

На сапогах», —

— зазвучало внезапно в сознании, а пальцы словно бы сами собой принялись выводить на баяне ещё не написанную мелодию, появившуюся четверть века спустя и почти сразу же ставшую легендарной.

«Мягкое кресло, клетчатый плед,

Не нажатый вовремя курок.

Солнечный день —

В ослепительных снах...»

Нет, Стрельников вовсе не собирался отнимать законную славу у ещё не родившегося в этом времени Виктора Цоя, не собирался ничего плагиатить, выдавать за народное творчество и, вообще, играть это где-то на публике. А вот для себя... чтобы просто почувствовать, вспомнить, заново пережить...

И он действительно вспоминал. Своё будущее. Своё прошлое. Дорогу, которую надо пройти. Которую надо пройти по новому. Чтобы, как было написано в книжке (которую через тридцать с копейками лет новые хозяева жизни без жалости выкинут на помойку), ему «не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы»...

«Группа крови — на рукаве,

Мой порядковый номер —