Кудей - Дмитрий Васильевич Колесников
Третий, крепкий мужик с неподвижным лицом, дубинкой на поясе и лампой в руке, остался в коридоре. Взглянув на этого, я сразу вспомнила жирного тюремщика из Транье, который пялился на нас с Эльвирой, когда мы попали в этот мир. Такая же грубоватая одежда, кожаная жилетка, расстёгнутая рубаха и дебильный взгляд. Клонируют их для этой работы что ли?
— Жан, мне нужен свет, — скомандовал азиат.
Жан молча поднял светильник повыше, не двинувшись с места. Азиат поджал губы, вернулся к тюремщику, и забрал у него лампу. Тот безропотно отдал источник света и остался стоять на своём месте, положив руку на рукоять дубинки.
— Она не сбежит, — презрительно бросил толстяк. — На ней висит заклинание немоты и подчинения.
Ответа со стороны Жана не последовало, он всё так же молча таращился на меня, словно ожидая, что я в любую секунду сорвусь с места и начну показывать трюки в стиле Тринити. Эх, хотела бы я…
— Идиот, — буркнул азиат.
— Работа у него такая, — заступился за Жана Щер. — Раз сказал хозяин темницу сторожить, значит будет сторожить. Ты же вот лечишь, как сказано?
— Я — великий целитель Цинь из империи Цинь! — провозгласил толстяк. — Моё имя знают в Поднебесной, у корейцев и монголов! Меня приглашали в Киото и Париж! А кто знает этого болвана? У него мозгов меньше, чем у сторожевой собаки, зато мнит он себя главным защитником господина.
— Каждый своё дело делает, — примирительно прохрипел Щер. — А ты вот скажи лучше, отчего мне нос не поправил? Доколе я им свистеть буду, что твоя труба? И зубы не вырастил?
— Хозяин разрешение дал? — равнодушно поинтересовался лекарь, разворачивая одеяло и вытаскивая меня на холод. — Нет, не дал. Значит, будешь ходить и свистеть. Встань!
Последнее было сказано уже мне. Я встала, поджав пальцы на ледяном полу. Щер опять вылупился, оскалив свой дырявый частокол зубов, а Цинь наоборот, прикрыл узкие глазёнки и выставил перед собой руку, раскрытой ладонью ко мне. Ведя ей, как сканером, с головы к ногам, он что-то шептал на своём языке. Затем развернув меня спиной, повторил процедуру.
Может быть, это мне только показалось, но от его ладони шло тепло. Да нет, не показалось, тепло действительно шло! Особенно это было заметно, когда китаец приближал ладонь к моим порезам и ссадинам. Лицо, возле которого ладонь висела минут пять, разогрелось, я даже почувствовала, как на лбу выступает испарина, а точки ожогов начинают чесаться.
Вся процедура длилась, по ощущениям, не меньше часа. Цинь ходил вокруг меня, прикладывал горячие ладони к ноющим местам, что-то шептал, и боль уходила, становилась не такой острой. Пару раз он отхлёбывал из объёмистой фляги, которую держал Щер, садился на кровать и замирал с закрытыми глазами, а потом опять вставал и продолжал свои непонятные манипуляции. Я стояла, боясь пошевелиться, и чувствуя, как в желудке просыпается голодный демон. К концу целительского сеанса я была готова съесть всё, что только было в корзине урода. Оттуда одуряюще пахло кашей, мясом, хлебом и… Квасом? Да, точно, квасом!
Наконец, Цинь отступил, устало крутя головой.
— Хватит на сегодня, — вздохнул он. — Когда Зулу приедет?
— Хозяин сказал, что на днях.
— Э-эх… За неделю я бы привёл её в нормальное состояние. А так, лихорадка может вернуться уже завтра.
— И к чему тогда с ней возиться? — цыкнул Щер. — Зулу разложит её прямо на столе, да и кончит. Ему же главное, чтобы девка белая была, он на рожу и смотреть не будет…
— Дурак ты, Щер, — презрительно бросил лекарь. — Я привык делать свою работу хорошо…
— А я нет что ли? — перебил его ублюдок.
— Судя по твоему виду, нет. Поэтому хозяин меня при себе держит, а тебя всякий раз подальше отсылает. Глупый ты, Щер, и помрёшь таким же.
— Это мы ещё посмотрим, кто первый помрёт, — проворчал обиженный урод, и отвесил мне шлепок по заднице. — Чего стоишь, дура? На, жри!
Он поставил на столик корзинку, и я накинулась на еду.
— Ишь ты, трескает как, — буркнул Щер. — Словно заработала. Ещё и мясо ей! На кой её кормить-то? Всё одно завтра под нож пойдёт.
— Дурак ты, Щер, — повторил целитель, выходя из камеры. — А знаешь, в чём твоя главная глупость?
— Ну, и в чём? — повернулся к нему урод, и свет от лампы, которую он держал в руке, сдвинулся со стола.
— Не умеешь ты язык за зубами держать, — ответил Цинь. — Как возвращаешься, сразу болтать начинаешь.
— Мне хозяин запретил в походах не по делу рот раскрывать, — погрустнел козёл. — Я только тут могу нормально разговаривать.
— Язык тебе отрезать надо, — вздохнул азиат. — Я предложу хозяину.
— Ха-ха, — хрипло засмеялся Щер, и световой круг заколыхался, то захватывая стол и миску с кашей, то освещая грязный пол камеры. — Я знаю, Цинька, любишь ты языки-то рвать! Жану, вон, вырвал. Только до меня ты не доберёшься, понял? Ты, может, лекаришка и знатный, да зато я проводник получше всяких буду! А что за проводник без языка? Вот то-то и оно!
Я отпила из кувшинчика ядрёного кваса, потом сделала ещё пару судорожных глотков, поставила кувшин на стол и закашлялась. Прижав ладонь к горлу и выпучивая глаза, дёрнула рукой, сбивая кувшинчик на бол. Кряк! Глиняная посудина с глухим треском разлетелась на осколки, разбрызгивая содержимое по полу, моим босым ногами и жёлтым сапогам Щера.
— Вот видишь? — захихикал Цинь. — Ты даже девку нормально покормить не можешь.
— Дура! — заорал урод, и замахнулся на меня.
— Эй, а ну не смей! — всполошился целитель. — Я её только-только в порядок привёл.
— Да что б тебя Зулу на части порезал, овца тупая! — жёлтые сапоги принялись давить разбитые черепки в крошку, вымещая на них злобу. — Чтоб он тебя не вертеле изжарил! Чтоб он тебе мозги высосал, дура криворукая!
Ожил Жан. Он бросился в камеру, оттолкнул от стола Щера и повелительно ткнул мне на угол кровати. Я забралась на неё с ногами, прикрылась одеялом. Щер принялся возмущаться действиями надзирателя, но тот не обращал на урода никакого внимания.
