Барышни и барыши (СИ) - Иванов Дмитрий

Утром им, как и Олегу, ехать в Москву. Поедут уже не противниками, а друзьями — смеясь над вчерашней историей и, пожалуй, слегка стыдясь, что из-за пустяка едва не стрелялись.

С утра я уезжаю, не прощаясь с новыми знакомцами. А к чему, собственно? Ещё увидимся — на коронации, в Москве, в Успенском соборе. Ведь уже известно, когда и где она будет проходить.

Едем к купцу Корякину, на его фабрику. Вот так вот — без спроса и приглашения. Но нам это по пути.

Скажу откровенно: ехал я туда без особого усердия и интереса, полагая, что производство это вряд ли способно меня, человека будущего, удивить — тряпьё да мутная вода. Однако признаюсь: вышел я оттуда с иным чувством. Увидел, как человеческий разум из, казалось бы, ничего — лишь благодаря труду — творит вещь нужную, чистую и даже в какой-то степени изящную.

Но, по порядку.

Сама фабрика стояла ниже по течению Нерехты, почти в версте от города. Уже издали показалось здание — длинное, низкое, крытое дранью. Сбоку журчала вода, вертя большое колесо мельницы. Подъехав ближе, я услышал ровный гул — будто само сердце земли билось где-то под ногами.

На дворе, несмотря на раннее утро, уже стояли женщины, в передниках, с пучками тряпья в руках. Резали его ножами и сортировали: белое — отдельно, серое — в сторону, цветное — ещё дальше. Видно было, что бабы замотаны работой, лица уставшие, да и немолоды уж некоторые. Но, как ни странно, даже такой тяжёлый труд нынче считается пределом мечтаний для женщины в городе — ибо за него платят, и платят, по местным меркам, неплохо.

На меня с Ермолаем никто особенно и не глядит — своё дело знают, привыкли, что баре приезжают смотреть. Тимоха с сестрицей остались в карете. Сопровождающий нас купчишка тоже, зевая, сидит на своей телеге: видно, что сам вчера приложился, только не в такой приличной компании, как наша.

— Кто тут главный? — громко спросил я у работниц.

Те оторвались от дел, и одна из баб кивнула в сторону кирпичной конторы. А оттуда к нам уже торопится пара солидных дяденек. Один — толстый и седой, второй — худой и молодой.

— Чем могу быть полезен на моей мельнице? — вежливо, но ничуть не подобострастно спрашивает толстяк, не иначе сам хозяин фабрики.

Представляюсь, как обычно, без фамилии, и излагаю суть дела: мол, нужна бумага, да не абы какая…

— А-а-а… так вам немного надобно, — разочарованно протянул купец, который, видно, надеялся на крупный заказ. — Мы и до ста пудов бумаги в год делать можем, а ежели будут заказы, то и более!

Сказав это и, решив, что разговор с барином не сулит больших барышей, купец перепоручает меня своему сыну — тому самому тощему Илье, что стоит рядом.

Мы вошли в первое помещение. Здесь вдоль стены громоздились тяжёлые молоты, которые, под действием воды, ритмично вздымались и с глухим гулом обрушивались на серую массу в больших корытах. Шум стоял такой, что разговаривать было решительно невозможно. Рабочие, мокрые до пояса, с жилистыми руками и усталыми лицами, направляли потоки воды и следили, чтобы масса не переливалась через край.

— Это сердце фабрики! — перекрикивая грохот, крикнул мне молодой хозяин. — Тут рождается волокно!

Далее шли котлы, где варили тряпьё в щёлоке. Стоял густой пар, пахло чем-то едким, напоминавшим старую известь. По стенам стекала влага, и я понял, почему здешние люди, в целом, живут меньше нашего.

Затем мы очутились в большой, светлой комнате, где всё было пропитано запахом мокрой бумаги и клея. У длинного стола стоял мастер — старик с красным, но добродушным лицом. Он ловко окунал деревянную раму в корыто с белёсой массой, вынимал — и на сетке оставался тонкий слой будущей бумаги. Потом переворачивал его на войлок, накрывал другим листом и снова черпал. Движения были точные, выверенные, будто молитва, только не словами, а руками.

Далее мне показали пресс. Как по мне — чистая кустарщина, но дело своё делает. Это были две тяжёлые доски под винтовым механизмом, из которых медленно сочилась вода.

Потом зашли в сушильню — длинный сарай, где между жердями были развешаны сотни листов, словно бельё после стирки. Свет из окон ложился на бумагу, и от этой белизны, от ровности и одинаковости изделий у меня вдруг поднялось настроение. Красиво, чёрт побери!

— Весь труд наш здесь, — пафосно произнес Илюха. — Но пока лист не высохнет, не узнаешь, хорош ли он. Один раз не доглядел — и всё пропало.

И он, явно гордясь своей продукцией, показал мне готовые стопы бумаги — гладкой, упругой, с водяным знаком фабрики.

Я провёл рукой: приятно холодит ладонь, как свежая монета. Хороша, ничего не скажешь. Только вот для моих дел подойдет едва ли. Толста.

Я даже представил, как её резать и скручивать… Хотя, помню, в будущем самокрутки из чего только не крутили: из газет, чеков, календарных листков, старых школьных тетрадей и даже вырванных книжных страниц. Но я-то хочу сразу премиум-товар, а не цигарку из «Московских ведомостей»!

— А для чего вам бумага? И какая надобна? — осмелился задать вопрос сын хозяина.

— Тоньше надо, и чтобы гладкая, но одновременно крепкая, — пытаюсь не выдать свои планы заранее.

— Так вам для патронов, что ли? Понял вас, барин. Делаем и такую! Прохора позовите, — крикнул Илья кому-то из баб.

«Патроны? Хм… — задумался я. — А ведь очень близко».

— Такая бумага соответствует артиллерийскому уставу от 20-го года.

И парнек процитировал по памяти: «Бумага патронная, изготовляемая на бумажных фабриках из льняного и конопляного тряпья, должна быть крепка, гладка и не иметь отблеска».

— Пачка в пятьсот листов — два рубля серебром, — добавил он уже явно от себя.

— Звал, хозяин? — к нам спешит тот самый старик с добродушным лицом.

— Прохор, расскажи барину про заказ арсенальный. Про то, какую бумагу делаем им…

Глава 10

Старик, польщённый вниманием, — ведь к нему, старому мастеру, как к авторитету обратились! — расцвёл прямо на глазах. И, не занудствуя, толково и по делу рассказал о новшестве, что запускают у них на фабрике. Уж больно выгоден им заказ арсенальный.

Слушал я его, кивал, а потом понял — очень похоже на то, что мне как раз и нужно. Пришлось раскошелиться: взять пачку бумаги на пробу за два рубля серебром. Не копейки, конечно, но ради эксперимента не жалко.

Теперь вот едем нашим караваном в сторону Костромы. Если кони не подведут, есть шанс добраться туда ещё засветло. Встали ведь рано, а кто рано встаёт, тому, как известно, Бог подаёт.

— Ты же охотой никогда не увлекался, — удивляется сестрица. — А теперь, гляди-ка, патроны собрался делать?

— То не для охоты, — отвечаю загадочно. — Есть у меня одна мыслишка…

И, поколебавшись, рассказываю Полине часть своих планов.

— Баловство это, — кривится она, но быстро спохватывается, и снова цепляет на себя маску добродушной и ласковой сестрёнки: — Ну да коли тебе забавно — делай, братец!

— По мне, так удобно это, — поддержал меня Ермолай. — А то пока набил трубку, пока зажёг… Но выгодно ли дело будет? Тут считать надо: копеечка — лишний расход, и не захочет тот же солдат её тратить!

Молчу, никого не уговариваю — зачем? Сам-то я в успехе дела уверен. Уже в голове прокручиваю, как буду рекламировать новинку.

Думаете, рекламы сейчас нет? Вот и я раньше так полагал! Но оказывается — есть, и много! Вот, например, у Полины в руках коробка леденцов. На крышке — надпись: «Средство от…» — дальше не разобрать, но вроде как от потливости.

А ведь они и понятия не имеют, с какими рекламными ухищрениями вскоре столкнутся! Вот, к примеру, чёрный пиар — штука гениальная. Берёшь и сам против себя статейку в газете заказываешь: мол, зачем нам эти новшества, не к лицу они православному люду, лучше по-старинке, как деды завещали…

А потом — бац! — в другой газетке появляется ответочка: мол, да вы что, господа, это же прогресс, это же будущее! А там, глядишь, в этот срач ещё кто подключится. Оп — и уже вся округа обсуждает новинку: и в светских салонах, и на базаре.