Барышни и барыши (СИ) - Иванов Дмитрий

Ночью спал хорошо, а вот сестра с утра пожаловалась:

— Клопы тут уж больно злы!

— Так ты не просила номер без клопов, — пошутил я.

Шутку не оценили: Полина лишь скривила губы в подобии улыбки, больше похожей на оскал маньяка.

А утром меня удивил Тимоха. Он где-то раздобыл дерюгу и аккуратно упаковал картину: сначала в бумагу, потом в какие-то мешки, а сверху обтянул этой самой дырчатой тканью. От дождя защита, конечно, так себе, но хоть сразу не промокнет — и то хлеб.

Едем в плохом настроении. Я при погрузке в карету пребольно ударился головой — засмотрелся на барышень, проходивших мимо нашего транспортного средства. Сестрица бурчала из-за клопов, а мой возможный управляющий страдал животом: раз пять, пока до станции доехали, просил остановиться. Видимо, поэтому в разговор почти не вступал. Сестра лишь поинтересовалась, что это я такое везу и зачем.

До Нерехты, конечно, не добрались, но больше половины пути — сто с лишним вёрст — осилили. На станции, слава богу, номера нашлись, да ещё и дешевле, чем в Ростове. Картину, разумеется, взял к себе в номер.

Ужинаем все вместе. Мои новые спутники уже привыкли к тому, что я с кучером на равных. В ожидании заказа на стол поставил наш семейный портрет, взял его, чтобы рассмотреть мелкую вязь подписи сзади… но и тут темень — не разобрать. Эх, с освещением беда. Ни тебе нормальной лампы, ни приличного окна — один огарок чадит, да и тот норовит погаснуть. Может, всё-таки стоило не с портсигарами возиться, а ламповый бизнес раскручивать?

— Гм… Алексей Алексеевич, дозвольте спросить: это ведь ваш папенька на портрете? — неожиданно официально обратился ко мне Ермолай.

— Я же просил по имени. Молод я ещё да чинами не вышел, — поморщился я. — Да, папа и мама мои.

— А я всё стеснялся спросить фамилию вашу… Голозадовы вы, стало быть? А ведь служил я с вашим батюшкой!

— Всё так! Да неужели? — оживился я. — Расскажите про Бородино! Папа сказывал, но я мал тогда был — больше десяти лет прошло с тех пор, всё позабылось.

— Так об чём рассказывать… — задумчиво произнёс Ермолай, который почти ничего не ел — болезнь живота, видно, всё ещё давала о себе знать. — Начали наступление мы ранее. Первое сражение было двадцать четвёртого августа — у Шевардинского редута. Восемь пушек захватили! Славный был денёк, жаркий, пыль стояла столбом…

Он замолчал, провёл ладонью по лицу и продолжил уже живее, с хрипотцой:

— А Бородино… эх, день тот помню до сих пор. Командир наш, полковник Волков, был ранен и контужен у Семёновских флешей, как раз когда мы потоптали наступающую пехоту хранцузов, да в бегство их обратили. После него подполковник Уваров принял командование — да и тот вскоре выбыл по ранению. Потом поручик Хомяков повёл полк — и его достали. После — поручик Чулков… А ваш батюшка, тоже был контужен, но вернулся в строй и возглавил полк.

Голос Ермолая дрогнул.

— Беда с офицерами вышла: семеро всего уцелело из двадцати трёх. Из без малого шести сотен нас, солдат да унтеров, — половина выбыла, почитай. Но не дрогнули! Во второй половине дня мы французскую конницу генерала Нансути разгромили. Сами погибали, но лейб-гвардии Литовский и Измайловский пехотные полки выручили, иначе беда была бы им…

Слушаю рассказ про боевое прошлое отца — и жалею, что не успел в своё время расспросить его сам. Оказывается, в тринадцатом году полку были пожалованы Георгиевские штандарты образца 1806 года: один белый и пять зелёных, все с надписью — «За отличие при поражении и изгнании неприятеля из пределов России 1812 года». Ермолай тогда капралом служил, а в отставку вышел уже подпрапорщиком — не последний, выходит, человек в строю был.

На следующий день мы никуда не выехали — с утра стал накрапывать дождик. Не сильный, но в любой момент грозил ливануть всерьёз.

— Сверху на карете, думаю, можно закрепить это произведение искусства, — вслух рассуждал Тимоха, которому я поручил найти выход из положения. — Доски какие подложим — не зальёт поди. Или оставить тут, или самим ждать, пока лить перестанет. В карету-то не запихнуть! Зачем ты вообще её взял?

— Чего уж теперь… Доски, говоришь? — протянул я, обдумывая услышанное.

— Барин, вижу беду вашу и помочь могу. Повозка моя крыта, а еду из Ростова почти пустой — довезу до Нерехты ваш груз, — вдруг раздался за спиной голос.

Оборачиваюсь и вижу какого-то задрипанного купчишку. Он завтракал в том же зале, что и мы, а до этого, как я заметил, долго собачился с хозяином за оплату своего номера — выспорил семь копеек и остался доволен. То ли жадный до невозможности, то ли и впрямь стеснён в средствах. Скорее, второе — вид у него затрапезный, никак не купеческий.

— Гм… А что у тебя за повозка? — спрашиваю.

Впрочем, мысль здравая — это ведь выход. Но и минус есть: скорость у нас разная. У меня две лошади, а у него, глядишь, и вовсе вол какой-нибудь в упряжке.

— Не извольте, сомневаться, — оживился мужичок, мгновенно уловив суть моих колебаний. — Кобылка у меня резвая, не отстану.

Бородатый, невысокий, худощавый, лет сорока. Характер твёрдый, нордический… вру, скорее, склочный, прижимистый и паскудный купчишка. Не нравится он мне, но и выхода другого нет.

— Как звать-то тебя? И сколько попросишь? — спросил я.

— Парамон Бошкин я, купец третьей гильдии, — с достоинством ответил тот. — Вы не смотрите, что ныне я в таком виде. Были и побогаче времена. Да и сейчас поднимусь… А цена справедливая — шесть рублёв.

— Да ты сдурел⁈ — неожиданно встряла в наш разговор Полина, которой, как и всем нам, куковать тут, на станции, не улыбалось. — Скажи ещё — серебром!

— Ну что вы, барышня, — развёл руками купчишка, — ассигнациями возьму… А цена…

— Согласен. Пять так пять! — неожиданно для себя торгуюсь я, ведь действительно, за пустяную услугу ломовая цена же.

— Пять так пять! — быстро согласился и Парамон. — А я сам и отнесу.

— Ага, щас! Тимоха, Ермолай! — командую я, и вскоре мы снова трясемся в карете по разбитой мокрой дороге. Дождик льет сильнее и сильнее, и пяти рублей мне уже не жалко.

В дороге Ермолай рассказывает о своей нелёгкой жизни. Полина спит — интересно, чем она ночью занималась, что теперь дрыхнет, как убитая? А я прикидываю про себя рекламную кампанию для раскрутки папиросного дела.

Для перекуса останавливались дважды. И оба раза Парамон, как само собой разумеется, неизменно падал нам на хвост — под неодобрительные взгляды моих спутников. Ну и пусть. Зато скорость держит, да и едет в ту же сторону, на Кострому! Что ни говори, а удача, что он нам подвернулся. От Нерехты, чую, запросит больше пятёрки. Ну да и чёрт с ним. А может, напустить на него Полину? Она ему за обед такой счёт выставит, что тот ещё и в должниках окажется. Ха! Забавно будет посмотреть.

В город мы въехали ещё засветло, но приличный трактир оказался битком. Пришлось довольствоваться заведением попроще, средней руки. Тут без претензий на французскую кухню: никаких «жюльенов» и «фрикасе» — щи, кашка и добротный кус мяса. После долгой дороги — то, что доктор прописал.

Полина тем временем затеяла торг с купцом. Пока что перевес был на стороне купца: он уже спустился до трёх рублей, а сестрица, упершись, стоит насмерть — рубль, плюс кормёжка за день пути.

Гляжу на это действо и понимаю, что дело вовсе не в экономии. Ей, похоже, просто скучно, вот и развлекается. В итоге «вип-сопровождение» купца третьей гильдии нам обошлось в два рубля сорок копеек.

— Нерехта? Да так себе городишко… — отвечает Парамон на мой вопрос, и по довольной физиономии мужика я понимаю: лоханулись-таки мы с оплатой.

— Чем живут, что производят? Что у вас вообще есть? — отхлёбываю я густой ягодный кисель и закусываю калачом с маком.

А вот это — сюрприз! В Нерехте, оказывается, есть своя бумажная мельница, или как её здесь называют «бумагодельня». И принадлежит она купцу второй гильдии Корякину. А городок-то этот, между прочим, уже в Костромской губернии. Выходит, если прижмёт, бумагу можно и здесь брать: от меня чуть больше суток пути — всё одно ближе, чем до Москвы.