Хидзирико Сэймэй - В час, когда взойдет луна

— Это бывает. Я один раз ошиблась. Мне было семнадцать, ещё в школу ходила. Пристал ко мне один… Был бы день — я бы сразу поняла. А так — нет. Сумерки, дождь, как прорвало в небе… Отвела его под мост, и по горлу сначала, чтобы не заорал… А оттуда — кровищи… И — уже всё… добиваю, а он — никак… Живучий оказался — что твой варк. Хорошо — под мостом… Отмылась. По дождевику всё стекло… Никому ничего не сказала — даже Пеликану. Только неделю после этого из душа не вылезала. Всё казалось — от меня кровью несёт. Духами просто обливалась. И с тех пор начала «выгорать».

Эней кивнул, не зная, что ответить. «Выгорать» на жаргоне боевиков означало — терять А-индекс, а значит — и привлекательность в глазах варка. Обычно «агнец»-приманка выгорал годам к двадцати. Эней был случаем из ряда вон выходящим и сам не знал, в чём тут причина. Он никогда ещё не ошибался так страшно, никогда не принимал идиота, изображающего из себя вампира, за настоящего варка. Никогда не убивал человека по ошибке.

— Тип, который тащит школьницу под мост — это просто педофил, — брякнул он. — Не стоит о нём жалеть.

Это вышло так фальшиво — как будто сказал, песка в рот набрав.

— Анджей, — Мэй легла и закинула руки за голову, прищурив глаза на солнце. — У тебя ситуация с поцелуем не изменилась? Ты же красивый парень, на тебя девки должны были вешаться.

— А они и вешались.

— Так что ж ты время-то зря терял?

Эней долго думал, что тут ответить. Такие вещи казались ему самоочевидными — и оттого труднообъяснимыми. Всё равно что ответить на вопрос — почему ты не любишь, скажем, гречку? Не знаю. Не люблю — и всё.

— Знаешь, я как-то влюбился… — Эней умолчал, в кого, — и Ростбиф сказал мне, что при нашей жизни возможны только три варианта отношений с женщиной. Либо она из наших — и тогда это сплошная боль. Либо она не из наших — и тогда это заклание невинных. Либо она проститутка. Тому, кто не согласен ни на один из трех вариантов, лучше жить так.

— Но почему же целоваться-то нельзя? — Эней оглянулся на Малгожату и увидел, что её мелко трясет от смеха.

— Да нет, можно… просто… как-то так получалось все время…

…это чудо из чудес — знай, что я хотел идти с тобою сквозь лес, но что-то держит меня в этом городе, на этом проспекте…

— Насчёт сплошной боли он не ошибся. Хочешь увидеть жемчужину моей коллекции шрамов?

Не дожидаясь ответа, она развязала парео и приподняла топ, открывая живот. Прекрасный плоский живот, испорченный, однако, длинным и аккуратным старым рубцом.

— Для разнообразия меня в тот раз спасали, а не убивали, — сказала она. — Это было в Гамбурге. Мы охотились на Морриса, а он как раз был там. Пробились через охрану. Всё бы хорошо, но один из них угостил меня в живот ногой. Хорошо так угостил, ребята меня оттуда выносили. Кровотечение открылось страшное. Был выкидыш. Никто не знал, я сама не знала. Меня не тошнило, ничего, а цикл и без того плавал. Но это ещё была бы не беда, если бы я, дура, не решила, что на этом всё закончилось. А мужики — они же не понимают, в чём дело. Оказалось, там надо было дочищать. Плацента, все такое… Короче, через двое суток я свалилась с температурой. Меня уже пристроили в нормальную больницу, но оказалось, что матку спасать поздно. Вот так.

— А кто был… отец? — зачем-то спросил Эней. — Клоун?

— Да. Он там погиб, так что претензии предъявлять некому… Да я бы и не стала. Сама не проверила, сдох ли имплантант. А может, оно и к лучшему. Если бы у меня могли быть дети — это точно было бы заклание невинных…

Эней осторожно протянул руку и взял её за запястье, не зная, как ещё утешить. Минуту назад он думал, что она напрашивается на поцелуй — и почти готов был сдаться. А сейчас это означало — воспользоваться слабостью. И даже если нет, даже если её симпатия — это… нечто большее, чем просто симпатия — нельзя добавлять ей боли.

Поэтому он страшно удивился, когда она перехватила его руку и притянула его к себе, лицо к лицу и губы к губам.

— Кое-что исправить нельзя, — сказала она, улыбаясь. — Но кое-что другое — можно.

— Мэй, — прошептал он, кляня себя за то, что ничего не понимает в женщинах. Больше он ничего прошептать не смог — они целовались, лежа на песке. Каждый обнимал другого с такой силой, словно удерживал над пропастью, и все равно обоим было мало — хотелось ещё ближе, теснее, сквозь кожу, мышцы и кости — пока два сердца не станут одним и кровь не смешается в венах и артериях. Но это было невозможно — и оттого восторг и печаль кипели и плавились вместе.

…И я хотел бы, чтобы тело твое пело ещё, и я буду искать тебя всюду до самой до смерти…

Эликсиром этой древней алхимии стали слёзы на глазах Мэй, и Эней опять обругал себя идиотом и отстранился, боясь, что чём-то обидел её. Совсем от неё оторваться он был не в силах — и осторожно уложил девушку рядом, пристроив её голову на своем плече. Что ни делает дурак, всё он делает не так. Сейчас она опомнится немножко — и уйдёт. И другого он не заслужил.

— Что случилось? — спросила Малгожата, приподнимаясь на локте.

— Не знаю, — честно сказал он. — Я чем-то расстроил тебя?

— О, — Мэй ткнулась головой ему в грудь и засмеялась. Её косы разбежались по его плечам. Потом она вскинулась и движением амазонки, закрепляющей свою победу над древним воином, уселась верхом на его беёдра и упёрлась руками ему в плечи. — Ну хорошо, ты даже ни разу не целовался. Но книжки-то ты читал? Кино смотрел? Тебе никто никогда не объяснял, что если девушка плачет — это не обязательно значит, что она расстроена?

Теорию Эней знал, но помотал головой, напрашиваясь на дополнительный курс. В этом положении он готов был выслушать лекцию любой длины. А потом перейти к практическим занятиям.

— Знаешь, — сказала Мэй. — Я тоже ничего не понимаю. Я уже большая девочка, и не только из книжек знаю, откуда берутся дети. У меня были любовники и после Густава. Был просто секс — ради удовольствия. Или даже так… чтобы согреться. Ты приехал — такой взрослый, такой… жёсткий. На тебе просто написано было, сколько в тебе боли. Я решила — помогу человеку расслабиться. Иногда это — как перевязать свежую рану. Понимаешь?

— Да, — кивнул Эней, чувствуя нарастающую боль под сердцем. — Спасибо.

— М-м-м… нет, всё уже не так. Все уже переменилось, Энеуш. Я узнала, что ты любил меня раньше… и что ничего не изменилось… И поняла, что так с тобой нельзя, ты другой. Я шла сюда и знала, что поцелую тебя. Мы с Густавом любили друг друга, Энеуш. Мы друг друга понимали. Нам в бою не нужен был ларингофон — все говорили, что мы читаем мысли. А тебя я не понимаю, ты для меня как тёмное озеро. Это просто смешно, но кажется — ты первый мужчина, которого я боюсь.