Александр Борянский - Время покупать черные перстни

Охал Мокшей Семизвон очень добросовестно. А при завывании руки его дергались, вроде бы пользовались балалайкою. И вдруг гаркал со смехом:

По тобе, когда желаниемое исполнишь тут,все девчоночки-бабеночкислезами изойдут…

— Ей-богу, — заверял он Корнея и начинал сызнова ставить ему условия. — Надо, чтобы околыш упруго стоял — железной полосой! Вот так. И никак не мягче того.

Вспоминать Корнею о ночном интересе выпадало либо тогда, когда он хлопотал по избе, где зеркало было определено Тихоном над лавкой, в простенке меж окнами, либо тогда, когда дом полностью затихал. А затихал он только со вторыми петухами. В этакую пору Корнею можно было бы уже не опасаться никаких чертей. Кто ж не знает того, что с этими петухами нечистая сила торопится домой, поскольку с третьими она немеет и приходится ей где коршею суковатой раскорячиваться, где трухлявым пнем схватиться за землю, где затаиться старой колодою; а потерпи-ка попробуй до новой ночи так простоять.

Насчет чертей, долгая гостевая суета Корнею была подходяща. А чтобы лечь ему да спокойно выспаться — на этот счет было худо: время его для спанья уходило.

И вот, за какие-то три-четыре веселых в доме дня, старшой Мармуха до того устосался, что как присел очередным утром в котухе своем за пошив, так с работой на коленях и уснул.

Спит Корней и видит: сидит бы он не в закуте, а в избе, на лавке при пороге. Зеркало богатое напротив висит, а в нем бы черный дым заклубился. Скоро дыму тому места в отраженной избе не хватило, и начал он выходить сюда, на эту половину. А Корней бы никак от лавки оторваться не может. Задыхаться уже стал, и тогда приметил, что посреди дыму, в настоящей избе, маячит все та же тень в монашеском клобуке. Вот бы наплыла тень да ка-ак опять дохнет ему в лицо. Так бедный и захлебнулся он тугой струею. Пробудился ажно.

О, господи!

Протряс головой и видит — точно! Сидит он не в котухе. Сидит в избе, на припорожной лавке. Изба утренним солнцем полна. Гости поразвалились кто где, спят, хоть в пушки бей. Напротив зеркало овальное висит, но его Корней взглядом избегает. Сам думает о себе: вот, мол, до чего измаялся человек, не помнит, где уснул.

Поднялся, встал на затекшие ноги, да и увидел все же отражение свое.

Ба-а!

Стоит он посреди избы черт чертом. Вся морда густой сажею вымазана. Никакого родимого пятна даже не видать.

Ну уж, это уж… простите. Это уж точно Тихонова братия поработала — чтоб вы все спали, да не скоро встали!

Поплевал Корней на палец, щеку потер — сплошная чернота. Густая, хоть ножом скреби. Заторопился, понятно, до рукомойника. Умываться стал — вода голимым дегтем полилась.

Сам плещет Корней водою, а сам все на парней поглядывает: может, кто пошевельнется, выдаст себя?

Отмылся Корней, утерся, опять до зеркала подошел. Что такое?! Он и так, он и сяк… Никакого сомнения нету: потускнело его родимое пятно, да еще как! Потускнело и натянулось. Рыхлина сделалась упругой и щетина повыпадала. Даже чуток бородка русая закурчавилась.

Не доверил Корней такой радости чужому зеркалу, до своего в клетуху кинулся, но и в стареньком, надежном стекле не увидел себя привычного.

У него даже голова закружилась, тошнотная слабость напала. Да такая, что пришлось на топчан свалиться.

Свалился Корней на топчан и мертвецки уснул.

Так заснул, что не слыхал, когда дом поднялся.

Разбудил его Тихон — заявился в клетуху жратвы требовать. Но взамен голодного ора, только глаза вылупил да и навякал непродуманное:

— Во! Чем это ты морду свою навел? Я еще третьего дня заметил — навроде посветлела, да не придал внимания. У какой бабки лечишься? Говори. Я тоже хочу толщину свести.

Чем было Корнею объяснить перед Глохтуном такую в себе перемену? Не зеркалом же чудесным. Он и сказал первое, что на ум подвернулось: имеется-де лекарка такая; только не знаю, мол, возьмется ли она жир твой сгонять. Спросить бы ее надо.

— Так ты спроси поживее.

— Не велено мне до нее ходить. Сама придет, когда надо.

— А как она тебя лечит?

— Да как… — вынужден был Корней сочинять дальше. — Берет старая, на сажу наговаривает и велит мазаться. Маленько посижу да и смываю.

— То-то я и гляжу — полный таз под рукомойником чернотою намыт. Сажа-то, поди-ка, осталась. Дай попробовать.

— Она всякий раз новую доставляет, — пришлось выкручиваться Корнею.

— И чо? Шибко красивым намеревается она тебя сделать?

— Как получится.

— А как ты ее нашел?

— Сама нашлась, — не придумал Корней. — А когда снова придет, того доложить не пожелала.

— Может, осталось все-таки маленько. Дай. Терпенья нет — хочу красивым стать.

— И я хочу, — вдруг впялился в клетуху Мокшей-балалаешник, который, знать, подслушивал за дверью разговор братьев. И не один подслушивал, поскольку по-над его плечом выставилась борода Прохора-Богомаза. И он сделал заявку, что и я, мол, не откажусь. Нестор же Фарисей поднырнул под балалаешникову мышку и задребезжал:

— А росту, знаете ли, ваша бабуся не добавляет?

Корней растерялся: первый раз в жизни довелось ему соврать, и вот во что это выливается. Сразу оказался в полной осаде. Куда деваться? А куда тут денешься? Хочешь, не хочешь — либо дальше ври, либо сознавайся. Сознаться, кто поверит. Стал дальше выдумывать:

— Ежели старая соизволит еще придти, я передам ей наш разговор.

— Зачем передавать? Ты лучше сведи нас с нею. Что оставалось Корнею делать.

— Ладно, — сказал, но тут же оговорился: — Ежели, конешно, она того захочет.

Еще день-другой повыпендривалась перед Корнеем гостевая братия, а там стала до него интерес терять. Нестору Фарисею, например, так и не удалось обнаружить в старшом Мармухе ни зверя, ни ползверя, ни блудливого кота. Что же до Мокшея-балалаешника, так этот Семизвон, после фазаньего наряда и глухаря, вспомнил и кочета. Добрался до какой-то солнечной цапли (где он ее поймал?), и на ней у переборщика, видно, заворот мозгов случился: взамен штанов стал юбку просить. Но главной причиной Мокшеева отступления послужило то, что припевки его ни с какой стороны Корнея не прошибали. На десятой, на двадцатой ли частушке сочинитель не выдержал, взъерошился:

— Ты чего меня не хвалишь. — зарычал он. — Я люблю, чтобы меня по сердцу гладили. Ласка внимательная мне для запалу потребна — понимать надо! Ведь я же воображенец!

— Похвалить бы можно, — схитрил Корней, чтобы того горше не разобидеть Мокшу истинной оценкой его способностей. — Похвалить, не гору свалить. Только моей голове, в картинках твоего воображения, мало чего понятно.