Александр Борянский - Время покупать черные перстни

Такая нежданная забота осозналась Мармухою сполна за то время, покуда стоял он на берегу да, забывши о реке, глядел-видел, как следом за Мокшеем-балалаешником вытрухивал из-за молодых елок толстозадый брат Тиша Глохтун. Позадь его дробил снег быстрыми ножками Нестер Фарисей. Из-под его легкого венца волос, неприкрытых шапкою, этаким пистолетным дульцем торчал заложенный за ухо грифелек.

Последним из-за ельника выбросил медленные свои ходули Прохор-Богомаз. Этот не ликовал. На его бородатом лице была образована полнейшая досада человека, оторванного от любимого дела. За такую вольность он сразу и откровенно невзлюбил весеннюю Толбу, потому и взялся швырять в нее все, что подворачивалось под его нервную, сухую руку. Однако же из-под насупленных его бровей время от времени сверкали огоньки жадного любопытства, оттого-то представлялось, что этот Дикий Богомаз и в самом деле живет за глухою ширмою. Живет для того, чтобы разглядывать через дырочку тайны чужих жизней.

— Пфу! — плюнул Корней в сторону, и не захотелось ему любоваться даже Толбою.

Своей скотины Корней Мармуха не держал. За его золотые руки люди нанашивали в дом всякого корму вдосталь. В амбарчике у него, по ларям-сусекам, можно было полною пличкою[10] подхватить сколь потребно и муки, и крупы всякой. В кладовке, с крученой снитки, за потолочный крюк зацепленной, можно было срезать и кругалек угодной колбасы, и рыбью вяленую либо копченую штуку, снять со стены тяжелую снизку сухого боровика. Пожелаешь, заходи в просторный ледник, бери чего душа пожелает: вот тебе шматок сала с чесноком, вот кус грудинки наваристой, вот и филей — тонкий ли, английский ли; хочешь — баранина молодая; гусятинки пожелал — найдется и гусятинка. Тут определен лагушонок с мороженой клюквою, там — брусника на меду. В погребке — капуста, редька, прочие огородные коренья…

Одним словом, о том, как перебыть ему завтрашний день, Корней не вздыхал. Было чего и в печатном штофаре поставить в престольный праздник перед желанным гостем.

Ну так перед желанным.

А какое желание могла вызвать в его душе Тихонова шатия-братия? Однако ж в народе на такой случай говорится: терпи нуду — не скликай беду.

Воротился Корней на заимку — зеркало в клетухе как висело, так и висит. Тут Мармуху и осенило: покуда поутру носило его вкруг дома, подговорщики Тихоновы и успели овальную позолоту на стену пристроить.

Ну что ж. Ладно. Повиси. Спешить теперь некуда. Воротится с Толбы эта свора, потихоньку и разберемся. На трезвую-то бошку и черт бывает с блошку…

За такими надеждами Корней успел и порядок в избе навести и плиту растопить. Поставил варево подогреть, сам в клетухе на долгом портняжьем столе крой разложил. Приступил туда-сюда измерять-прикидывать: так будет лучше спинку расположить, тут рукав пройдет, а сбоку пола выкроится…

Крутит Корней мерками и так и сяк, по давней привычке, приговаривает:

— Хорошо, отлично…

Наколдовывает стоит, а самого так и тянет заглянуть в зеркало. Но не решается. Вдруг да и вправду… черная тень из-за спины!

Потом все-таки не выдержал, потянулся, лицом отразился. Черной тени не увидал, а поразиться ему довелось: пятно его родимое вроде как потеряло свою прежнюю яркость, будто бы ее щелоком каким маленько отъело.

«Ей-бо, рехнусь, — подумал Корней. — Ума не приложу: как все это растолковать? — Его даже беспокойство взяло. — Уж больно долго Тишкино охломостье[11] с реки не жалует — не случилось ли чего?!»

Ничего не случилось. Никаким половодьем Глохтуново братство не захлестнуло. Как только жрать захотело, ровно с каланчи слетело. Да разоралось во дворе столь ретиво, как будто новый Кучум на Сибирь пошел.

Тут клетухина дверь расхлобыстнулась, с нею заодно разверзлась и Тихонова глотка.

— Эй, хозяин! — успел он выпустить из себя только одного раскатистого дурака и сразу ж подавился удивлением.

Нет, не в Корнее узрел он перемену — увидал на стене овальное диво.

— Ё-о моё-о! — только и сумел он выдавить из распахнутого рта, и то захлопал от усилия глазами. Затем перевел те глаза на брата и бухнул… телегу в мешок: — Где спер?

— Опомнись! — сказал Корней. Глохтун опомнился.

— Эй, робя! — крикнул он придержавшемуся во дворе хороводу. — Ходи сюда! — И первому подскочившему до закута балалаешнику объявил, указывая толстым пальцем на зеркало: — Глянь-ка, Ванька, что делает папанька… Пироги жрет, а нам не дает. — И привязался до Корнея. — Нашто тебе этакая царская штуковина? Ты чо, своею рожей собрался любоваться? А ну пусти!

Тихон оттолкнул брата, прошел в глубь закута.

— Я его в избе определю, — сказал. — А с тебя и этого довольно, — буркнул, когда притащил из хаты и сунул на лавку облезлое старье. — Сам потом вещай, а щас подавай гостям лопать — промялся народ.

И приступил тот народ лопать — себя по пузу хлопать. А как пентюх набился — язык распустился, форсун заиграл. Ну, а на заимке-то… перед кем форсить? В Обзорине-селе этим самоумникам в рот заглядывать какие-никакие охотники все-таки отыскивались; было на кого франтобесам выплеснуть свою пахту![12] А тут? На Тараканьей заимке? Кому она тут нужна, отрыжка их сытости? Самого-то себя этот клубок жвачки давно уже до ноздрей наслушался. Вот когда представилось им великим везением то, что на хуторе оказался прежде ими глубоко презираемый Корней.

Только ведь у старшого Мармухи не было времени рассусоливать с непрошенными гостями. Ему надо было теперь в три винта крутиться: успевать угощать этих чванливых самодаров, хотя бы какой-то порядок на заимке держать, а, главное, портняжить. Ведь когда половодье сойдет, заказчик до него через Толбу побежит. Не вправе ж он, взамен готового пошива, выставить перед людьми всю эту брехливую братию. Но лишь только выпадала Корнею свободная минутка приступить к урочному делу, как тут же холера снаряжала до него то одного пустозвона, то другого. И всяк норовил окунуться в его душу по самую маковицу — чтоб вас черт кунал да потерял!

Нестор, к примеру, Фарисей сполна оправдывал свое прозвание. Он постоянно подхихикивал каким-то потаенным замыслам, заглядывал собеседнику в глаза, упорно ждал, когда же тот сам обо всем догадается. Чужая недогадливость, знать, сильно щекотала книжника: он все прыгал, прыгал разбойным куренком, все чего-то высматривал в человеке живое, точно улавливал момент, когда можно будет выклюнуть из него кусочек души.

Корнею же он докладывал быстрым шепотом: — Я, знаете ли, пишу-сочиняю этакую книжицу… этакими литерами. Вот. Мне потребно, для ее сотворения, прокопаться, знаете ли, в самое кровящее нутро человека. А разве в изгаженном нутре этакую-то малость отыщешь? — допытывался он и пыркал тонюсенькими губешками, что означало: нет, не отыщешь! Затем он выкладывал перед Мармухою самый смак своего интереса. — Вы, Корней Евстигнеевич… человек кристальный. Но что вас сохранило в чистоте? А сохранило вас несчастье ваше. Неволя. А неволя не томить человека не может. Потому и захотелось, чтобы вы распахнулись передо мною всею истомленностью. Доверьтесь мне, Корней Евстигнеевич, как страдалец страдальцу!..