Дэвид Герролд - День проклятья

Род человеческий продолжает существовать – даже вопреки тому, что он человеческий.

Я помню крики. Все кричат и бегут. Я помню бегство Куда? Я помню оплавленные ущелья улиц, разбитые мостовые, толпу, бросившуюся врассыпную. Выстрелы.

Сирены. Пурпурный рев.

Я помню, как прячусь.

Грязь. Отвратительный запах. Солоноватая вода в лужах. Голод. Скитания. Поиски.

Стремление снова попасть в стадо.

Кто-то громко кричит прямо в ухо, бьет меня по лицу. Больно! Разве можно бить по больному? Не бейте меня!

Я помню, как плачу…

И снова удары… Еше удары…

Наконец я заорал:

– Черт возьми!.. Прекратите сейчас же!

– Слава Богу! Он приходит в себя. Я помню…

– Джим! Посмотри на меня! – Кто-то схватил меня за подбородок. Женщина. Темные волосы. Напряженное лицо. – Джим! Как меня зовут?!

– Мя?.. Мя?.. Ня?.. Удар! Слезы текут из глаз.

– Мя?.. – Я пробую снова: – Ня?.. И снова удар!

Я кричу.

Она держит мое лицо и кричит в ответ. Если бы я мог издать нужный звук… Ведь один раз это удалось…

– Черт возьми!.. Флетчер, да прекратите же, в самом деле! Больно.

– Кто я такая?

– Вы – Флетчер! А теперь оставьте меня в покое. Хотелось свернуться калачиком и укрыться чем-нибудь с головой.

– А вы кто такой?

– А?

– Ну-ну, Джеймс, кто вы такой?

– Я был… Жем…

– Кто?

– Жем… Нет, Джеймс. Эдвард.

– Джеймс Эдвард, а дальше?

– Дальше?

– Фамилия как?

– Ка? Ка? – Мне так мягко и тепло. – Как? Сейчас покакаю…

Бац! Мое лицо звенело, горело от ударов.

– Кто вы такой?

– Джеймс Эдвард Маккарти. Лейтенант армии Соединенных Штатов, Агентство Сил Специального Назначения. Нахожусь на выполнении особого задания! Сэр!

Может быть, теперь она оставит меня в покое.

– Хорошо! Ну же, возвращайся, Джим. Не останавливайся!

– Не желаю, черт возьми! Не хочу! Дайте мне досмотреть сон!

– Он закончился, Джим! Ты просыпаешься! Ты больше не заснешь!

– Почему?

– Потому что сегодня уже суббота.

– Суббота?! Вы должны были забрать меня во вторник.

– Мы не могли найти тебя.

– Но ведь ошейник?..

Я посмотрел на Флетчер как побитая собака.

– Где он, Джим? Ты не помнишь?

Я потрогал шею. Контрольный ошейник исчез. Я был голый и дрожал. Холодно.

– М-м.

Я совсем смутился.

Флетчер закутала меня в одеяло, и я снова стал проваливаться в небытие. Мне было необходимо успеть спросить кое-что:

– Я… Э-э… Как нашли… меня?

– Мы наблюдали за стадом. И надеялись, что ты сумеешь вернуться. К счастью, ты смог.

– Вернуться… Я сам вернулся?

– Несколько подонков из Южной Калифорнии нагрянули сюда в поисках грязных развлечений и спугнули стадо. Началась паника. Что самое поганое – были убитые и раненые. Это самое поганое. Ты меня слушаешь?

– Да! – быстро откликнулся я.

Она опускает руку. Опустила. Сознание возвращается… возвратилось.

Кто-то сунул мне горячую кружку. Я машинально отхлебнул. Горько. Кофе? Я поморщился.

– Что это за говно?

– Эрзац.

– Эрзац чего?

– Говна, разумеется. Мы не настолько богаты, чтобы потреблять настоящее говно.

– Я давно ем говно, – заявил я и неожиданно ухмыльнулся. – Эй! Я снова жив. И придумал каламбур. Давно – говно: В-С-Е Р-А-В-Н-О. Усекли?

Кто-то тяжко застонал. Флетчер улыбнулась и сказала:

– Никогда бы не подумала, что дрянной каламбур так меня обрадует. Отличный знак, Джим! Ты вновь обретаешь язык.

Я заглянул в глаза Флетчер, словно никогда их не видел. Они были светлые и глубокие. Теперь я говорил только для нее:

– Флетч, я все-таки понял, что там, в стаде. Не знаю, сможешь ли ты осознать, не пройдя через это, но я-то прошел. Трудно выразить словами, насколько было хорошо… И страшно… Сначала я решил вернуться… И одновременно не хотел, чтобы ты забрала меня. Это… – Я махнул на толкущиеся сзади тела. – Вот это – конец человеческого рода. И запросто может выйти из– под контроля. Запросто.

Надо что-то делать, Флетчер. Не знаю что, но надо.

– Можешь объяснить, что это было?

Я перевел дыхание. Посмотрел на стадо, потом на Флетч.

– Нет. Могу лишь предположить и описать, что произошло со мной. Только любое объяснение будет… лишь тонким срезом правды, причем не всей правды. Но… как бы то ни было, слова там ничего не значат. Они превращаются в бессмысленные звуки. Все становится отстраненным.

Я замахал руками, словно хотел стереть все сказанное. Отхлебнул еще глоток этого ужасного эрзаца. Снова посмотрел в глаза прекрасной Флетчер. Надо бы с ней переспать. Почему я не додумался до этого раньше?

– Это нечто вроде первобытной общины. Понимаете, там… создано какое-то свое, замкнутое пространство. В границах этого пространства перестаешь быть человеком в нашем понимании и становишься таким, каким они хотят видеть человека. Там человекообразные заключили взаимный договор. Homo sapiens решил, что разум бесполезен, и отказался от него, осваивая нечто иное. Это похоже на телепатию, Флетчер, – оно обволакивает. Чем ближе подходишь, тем легче отказаться от языка. Ты как бы излечиваешься от языка как от сумасшествия, на которое все мы добровольно согласились. Но там заключен новый договор: на существование без мыслей, без языка, без общепринятых ценностей. Они живут только настоящим – от прошедшей секунды до следующей. Это… Я снова пытаюсь объяснять, заметили? Чем больше мы стараемся объяснить, тем больше запутываемся. А всему виной наш разум.

Она прижала палец к моим губам и прошептала:

– Ш-ш. Не волнуйся, отдохни.

Я запустил пятерню в волосы. Они свалялись в колтун. Хорошо же я выгляжу!

– Что ты чувствовал, Джим?

– Трудно передать… – Я посмотрел на Флетчер и ощутил, как по щекам струятся слезы. – Это было чувство… свободы. Словно мой мозг паразитировал в чьем-то теле, и некоторое время спустя я освободился от него. А теперь, когда меня вернули обратно, мне так… жалко и непередаваемо грустно. – Я снова посмотрел на стадо. – Они… такие счастливые.

Флетч крепко обняла меня. Я не ощущал ничего, кроме ее тепла и запаха цветов.

Нас окружали какие-то люди, но мне было все равно. Больше я не сдерживался; зарылся лицом в ее грудь и рыдал, сам не зная почему.

Она гладила меня по голове. Я чувствовал, насколько я грязен, но ее это не смущало. Она предложила:

– Хочешь, изложу официальную версию?

– Какую еще версию?

Она обхватила меня руками.

– Согласно официальной версии, мы еще не перестали жалеть о том мире, который потеряли. О годах, что были до эпидемий. Как еще относиться к смерти целой планеты?

Ее вопрос повис в звенящей тишине.

Я снова нащупал кружку. Пойло уже достаточно остыло и вкус почти не чувствовался, да я и привык к нему. Или привыкну за ближайшую сотню лет. Я натянул одеяло.