Венедикт Ли - Гроза над Миром

 Я напомнил, что наш воздушный флот продолжал рейды в Горную страну и после официального окончания кампании.

 – И не тверди о разведке. Вы сеяли заразу. И не оправдывайся,… ты все рассчитала заранее. На карте, по которой ты животом ползала и на которой я тебя трахал, отмечены места, куда крэг пришел в первую очередь.

 Хозяйка отмалчивалась. Рукава метаморфа выросли в длину и охватили черными перчатками ее кисти. На кончиках пальцев выросли острые, блестящие наплывы – когти, и она их задумчиво рассматривала. Скоро игра ей наскучила, и она вернула своей шкурке вид мышиного цвета комбинезона.

 – Хватит, Нат… Договорились? Нервы подлечишь и забудешь свою блажь.

 – Не сомневаюсь. Забуду.

 Она возразила неулыбчиво:

 – Не стану такого делать.

 – Спасибо. С твоего разрешения, я вернусь в Эгваль.

 Изобразила удивление:

 – Нечего там делать! Ты справился с миссией, подождем развития событий.

 – Я возвращаюсь в Эгваль насовсем. Может, помогу Авелю – что-то не владеет ситуацией мой названый отец. Кругом паника. А мне и не страшно - иммунитет. Вот так, - я встал, чтобы уйти.

 Хозяйка вскочила, как чертик на пружинке, в два счета обогнула стол и встала передо мной. В отличие от Эны, она не умела злиться по настоящему, и ей приходилось себя «накручивать», разыгрывая гнев. Подозреваю, что и как женщина, в роли Хозяйки она становилась фригидной. Но вот удачно сделанная работа, свершившийся по ее замыслу план доводили ее, чуть ли не до оргазма.

 – Подлый эгоист! Ты кто был? Тупой солдафон. Кто сделал тебя человеком? Вторым на Острове! Тебе мало? А я для тебя – ноль! Пустое место! Ничто! Как эта стенка! Но… я не гордая, выше других блядей себя не ставлю. Вот тебе Ригли… мало? Резвишься со своей малолеткой – я закрываю глаза и затыкаю уши – не слушать вашего воркованья! Элизу под тебя подложила. Мало?! Принимаю ее доклады, даю советы, а сама хочу ее задушить! Но терплю. ТЕБЕ ЭТОГО МАЛО?! Что б я ни делала – ты вечно недоволен, всегда против! Merdo! Andanko porko! Aspido de la termed! Не пущу! Ты клятву давал, идиот!

 Да, я – дурак. А за глупость надо платить. Личное оружие при Дворе носить запрещалось, но для меня сделали небольшое исключение, позволив держать пистолет в своей квартире. Близкий друг Хозяйки, как не ублажить его гордость. Сейчас я вернусь к себе. Если Ригли у меня, то отошлю прочь под каким-нибудь предлогом. И застрелюсь.

 Хозяйка смерила меня взглядом.

 – Иди-иди. Шлепайся. Катись колбаской. Одним мудаком меньше станет.

 И мой благородный порыв разбился об ее сарказм. Ну не доставлю я ей такого удовольствия! Дезертирую лучше. Смоюсь вместе с Ригли. Так я подумал, в то время как Хозяйка, продолжая понарошку гневаться, схватила со стола папку с великой государственной важности документами и с размаху шарахнула меня ею по башке.

 Никогда всерьез я не дрался с Хозяйкой. Наша первая встреча, когда я остался жив только по ее милости, подтвердила неравенство сил и в зачет не шла. А в шутку, в нашем спортзале – она тоже меня всегда обставляла. И в нынешнем своем состоянии, едва с госпитальной койки, я не замышлял глупостей. Облаченная в метаморф, Хозяйка буквально могла разорвать меня на части. «Форс-режим», твою дивизию…

 И ее экспрессивный жест не был нацелен на причинение мне серьезной травмы. Так, выражение досады. Женская игра, но приведшая к нежданной беде. С внезапным раздражением (да сколько же терпеть сумасшедшие выходки?) я перехватил ее запястье, сделал подсечку… С воплем Хозяйка рухнула на колени, я продолжал выкручивать ей руку, забыв о жалости. Еще немного и хрустнет локтевая кость. А Эна ничегошеньки не могла сделать! Чудесный метаморф повиновался исключительно ее волевым, мысленным усилиям, так сообразил я по внезапному наитию. И его несчастная обладательница не могла сейчас думать ни о чем, кроме боли в вывернутой руке.

 – Сбрось метаморф, – прохрипел я ей в ухо.

 – Ы-ы-о-о-о-о!..

 Она уже теряла сознание, когда метаморф заструился и сполз с ее тела, я с отвращением отшвырнул его подальше, а он, мягкий, теплый, невесомый, все норовил обвить мою руку. Легкое нажатие пальцами на сонную артерию и голая Эна уткнулась физиономией в блестящий паркет. Чуть дольше – и я бы ее убил. Не знаю, что меня удержало. Может, сидело глубоко подозрение: не на такой ли исход рассчитывал хитроумный Авель? Или Эна сама внушила мне мысль о том, что ее следует пощадить?

 Я скрутил ей руки за спиной в локтях шнурком от шторы, отнес в спальню и уложил ничком на постель. Обрывками простыни притянул ступни согнутых в коленях ног к запястьям, связав покрепче. Теперь Эна оказалась совершенно беспомощна. Никто и никогда, уверен, не обращался с Хозяйкой так бесцеремонно. В довершение я скатал из наволочки кляп и заткнул ей рот, завязав концы на затылке. Эна уже пришла в себя и силилась поднять голову. Глаза ее потемнели от боли и злобы.

 А я упал на диванчик, в глазах мельтешили цветные круги. Отдышался, сказал ей последние слова.

 – Ухожу… Верно сказала: я – солдат. Но не убийца и стреляю только во врага. А ты разишь, не глядя, без разбору. Вообразила себя Богом? Бред. «Великий чистильщик?» «Святая Наоми?» Образы несовместные – выбери что-то одно.

 Хозяйка смотрела на меня, тихо смаргивая. О чем думала? Не знаю до сих пор.

 – К тебе не входят без зова, значит, до вечера не хватятся. Лежи смирно. Руки-ноги затекут – не беда, а сверзишься с кровати – можешь покалечиться. Прощай.

 Я встал и обмер, глядя на безмолвно стоящую в дверях спальни Ригли. Когда она вошла? Чему из всего происшедшего стала свидетелем? Она поднесла руку к горлу, прошептала:

 – Что ты делаешь, Нат?

 – Ничего. Ты будешь слушаться, Ригли, и сделаешь так, как я скажу.

 Она кивнула.

 – Мы с тобой уезжаем отсюда. Навсегда.

 Ригли не возражала. А я решил (семь бед, один ответ), напоследок порыться в книжном шкафу напротив кровати. Ничего особенного. Книги по истории Мира, справочники, календарь на новый астрономический период с традиционной разбивкой на житейские лета по триста пятнадцать дней. Толстая кожаная папка – уже интересно…

 Это оказались рисунки Эны. Ее твердая рука водила пером, изображая сцены пыток и казней, какие рождало ее воспаленное воображение. Оттого, что Эна была художником талантливым, картинки выглядели еще жутче. Плотный лист кремовой бумаги спланировал на пол,… и я услышал, как судорожно вздохнула Ригли. Автопортрет Эны. Разметавшиеся в беспорядке волосы, слезы текут из-под смеженных век, разинутый рот… Она изобразила себя повешенной! Подпись гласила: «Предательница, мятежница, самозванка». Вот до чего дошло ее само-отождествление с легендарной неудачницей. Но были и границы этому сумасшествию. Ни у кого и никогда не поворачивался язык назвать вслух Хозяйку: «Наоми» – священное имя употреблялось только на письме, в хвалебных одах и песнях. Еще – Хозяйка визировала им свои приказы и декреты Госсовета.