Илья Одинец - Условно разумный

— Очнулся, — Берестов отключил связь, — за штурвал можешь не хвататься, я переключил управление на себя.

Андрей отстегнул ремень и вывалился из кресла.

— Зачем вы это сделали? — спросил он.

"Зачем вы это сделали?" — эхом отозвалась память. Семенов уже задавал этот вопрос.

— Жизнь — дерьмо!

За окном громыхнуло, на мгновение заглушив испуганные крики пассажиров. Андрей пополз к висящему на ремнях второму пилоту. Одной рукой он схватился за кресло, но самолет снова тряхнуло, и мужчина отлетел в дальний угол.

— Зачем убивать столько людей! Что ты сделал?!

"Я сделал то, что считал правильным", — подсказала память ответ второго пилота.

— Я сделал то, что считал правильным. Мы разобьемся, и моя семья получит хорошую страховку. А жизнь все равно кончена.

Семенов поднялся, вцепившись в спинку кресла, и замахнулся. Берестов подставил руку. Андрей навалился на второго пилота боком, схватился за штурвал и потянул на себя. До земли оставалось чуть меньше трех километров.

— Брось штурвал!

Владислав Олегович оттолкнул мужчину, и тот отлетел в угол. Голова кружилась.

— У тебя ничего не выйдет! — крикнул Семенов, но память показала красочную картинку: пышные похороны, минуту молчания в честь погибших и суд… над тем, чья халатность привела к этой трагедии. Над Андреем. А Андрей не делал ошибок, просто не успел остановить самоубийцу.

— Выйдет! Я повредил речевой самописец, а черные ящики не запишут ничего подозрительного, только как твой штурвал неожиданно направил самолет к земле!

Семенов нащупал крепления ремней второго пилота и отстегнул их. Берестов выпал из кресла прямо на противника, и они покатились по полу.

— Полтора километра! Мы разобьемся!

Андрей собрал силы и ударил второго пилота в челюсть.

Хватка ослабла, Семенов попытался сесть за штурвал, но самоубийца держал его за ногу.

— Отпусти!

Андрей лягнулся, попал по чему-то мягкому, высвободился, рванулся к креслу.

На альтиметре как приговор застыла цифра семьсот.

Прибор вышел из строя, а может, эта цифра прочно зафиксировалась в памяти потому, что в этот момент Андрей понял: он опоздал.

Но Семенов все равно потянул штурвал на себя.

— Какая ирония! — захохотал Берестов, даже не пытаясь подняться. — Двадцать три года безупречной службы и такая неприятность: погибнуть из-за ошибки юного пилота! В этом рейсе ты капитан! Ответственность ляжет на тебя! Даже если выживешь. Что очень вряд ли.

"Выживу", — мелькнуло в голове Андрея.

В ушах свистело. Непроглядная ночь не освещалась ни одним фонарем, ни одной звездой, всюду только непроглядная чернота и громовые раскаты.

"Хорошо, что упадем далеко от жилых районов", — подумал Семенов.

— Встретимся в аду, приятель! — крикнул второй пилот.

Раскат грома слился с грохотом взрыва.

Глава 16. Плохие новости

У Андрея болело все тело: руки, ноги, грудь, спина, голова, но особенно руки. Их словно опустили в чан с кипящим маслом и попеременно тыкали в них огромной вилкой: готовы, или еще поварить.

Поясница взрывалась болью, ребра казались изломанными, ноги не шевелились, хотя Семенов пытался ими двигать. А может ему просто казалось, что пытался…

В нос лез навязчивый запах горелой резины, расплавленного пластика и меди. Крови? Андрей закашлялся и открыл глаза. Он лежал на животе, в щеку впилось нечто острое, но что это, разглядеть не получилось — вокруг была темнота, только метрах в ста от него пылал упавший «Боинг-747».

Семенов попытался поднять голову и едва не вскрикнул от боли, прошедшей по позвоночнику. Перед глазами вспышкой пронеслось видение: быстро приближающаяся земля за окном кабины пилотов.

Момента удара самолета о землю мужчина не помнил, зато память показала другую картинку: вид выжженного пшеничного поля, дымящиеся обломки самолета и изуродованные обгоревшие части тел, вертолеты спасателей и удивленный вскрик: "Еще один выживший!" Но это случится только под утро, а сейчас…

Андрея затошнило.

— Это уже было, — шепнул он и облизал пересохшие губы. — Я на арене, а все это… лишь память. Морок. Видение.

"Вспомни слова "Ганеши", — посоветовал аналитик, — для борьбы с психоатакой тебе нужен якорь. Деталь, связанная с реальностью, нечто такое, от чего просто так не отмахнешься, что вытащит из омута воспоминаний, заставит перенестись во времени, вернет обратно на арену".

Семенов закрыл глаза и постарался сосредоточиться. К сожалению, это оказалось не так-то просто. Навязчивый запах взорвавшегося самолета и горелой плоти никуда не делся, ребра все так же болели, а руки умоляли найти где-нибудь обезболивающее.

— Я на арене, — шепнул Андрей, — я на арене. Я на арене.

Он вспомнил маленького ребенка, играющего в песке, нежную розовую кожу, пухлые губки, голубые глаза, светлые, похожие на пух, волосы…

Нос по-прежнему чувствовал запах гари.

… на мгновение показавшийся раздвоенный язык…

— Я на арене.

Увы, визуальные образы не помогали. Воспоминания о настоящем не могли вытащить Семенова из реальности прошлого. Мужчина сосредоточился на ощущениях.

Чем пахло на арене? Ничем особенным. За долгие недели заключения в "секторе предварительного заключения" он привык к не всегда приятным запахам инопланетных тварей. Следовало найти что-то осязаемое.

Решетка!

Андрея словно осенило. Перед тем, как отключиться и очнуться в кабине обреченного «Боинга», он стоял, опершись спиной о металлическую сетку купола.

Семенов сосредоточился на ощущениях.

Мелкая металлическая сетка. Левая ладонь чувствует ее гладкость и прохладу…

Зрачки под закрытыми веками сузились — после ночи и отдаленного костра догорающих остатков самолета свет арены показался ярче сотни солнц.

Андрей вздрогнул, и свет тотчас пропал.

"Не думай о самолете"! — приказал аналитик, и мужчина снова попытался сосредоточиться.

Под ногами толстый слой песка, но на пляж не похоже. На пляже песок мягкий, теплый, рассыпчатый, с удовольствием принимающий в объятья обнаженные ступни. На арене жесткий, утрамбованный, скрипучий.

В правой руке нож. Рукоятка теплая, слегка шершавая…

Свет возник также внезапно, как и в первый раз. Андрей поспешил открыть глаза и увидел решетку купола. Он лежал на спине, все также сжимая в правой руке оружие. Малыш на коленочках полз к нему. Он улыбнулся человеку…

Свет погас. К запаху горелого примешался едва заметный запах чего-то кислого. Слышалось сухое потрескивание, вокруг была абсолютная темнота, пламя потухло.