Эра Бивня - Рэй Нэйлер

Отец

Отец у меня был ровно полгода.

Он появился, когда мне исполнилось семь. В дверь нашего щитового домика постучали. Мама как раз отправила грибы в сковородку с соусом для спагетти и, помешивая их, с улыбкой сказала:

– Кто бы это мог быть? Откроешь, сынок?

Конечно, она все поняла.

Это случилось 5 июня 1956 года. Человек, которого мама называла моим «папой», умер еще до моего рождения. Он щурился на нас с фотографии на каминной полке, сверкая пуговицами форменного кителя.

Он всегда казался мне ненастоящим. Не человеком, а фотографией на полке и сложенным флагом в рамочке на стене. Фотографии – лишь картинки на бумаге. А флаг – просто тряпка.

Я распахнул дверь.

Робот был очень высокий, серебристый, в круглых глазах горели, словно свечки, оранжевые огни. Вместо рта – забранный металлической сеткой динамик. В одной руке робот держал зеленый целлофановый кулек с ромашками (и прилепленным сверху ценником), а в другой – бейсбольную перчатку.

Он сказал:

– Привет, дружок!

А потом спросил:

– Как дела?

Я обернулся и крикнул маме:

– Тут какой-то робот цветы продает!

Он сказал:

– Похоже, ты меня не ждал.

Я растерялся, ведь он явно был не из тех, кто обычно ходит в Альбукерке по домам и продает «цветас недорога», но кто его знает, может, теперь и роботы этим занимаются?

Из кухни донесся мамин голос:

– Ты бы его впустил, сынок! Жарко на улице.

Мама совсем с ума сошла, решил я. Не стану я впускать в дом незнакомых роботов, вот еще!

– Я – Отец, – сказал он. – Тебе необязательно так меня называть. Полагаю, это почетное звание еще надо заслужить.

Из кухни, вытирая руки о желтый передник, вышла мама.

– Проходите, пожалуйста.

Цветы были для мамы. Перчатка – для меня.

В тот вечер мы с Отцом бросали мяч в резком белом свете лампы над нашей входной дверью. Лампа была оснащена датчиком движения. Робот на секунду замирал – и свет гас. Потом робот делал бросок – свет загорался, и тут же прямо из черноты мне в перчатку летел мяч. Обычно я его ловил, но иногда нет, и тогда он отлетал в чахлые кусты, высаженные по периметру нашего участка, и белел там в темной траве. Если мне удавалось его поймать, Отец говорил: «Молодец, дружок!» – таким тоном, что хотелось броситься ему на шею со слезами, обнимать, любить его вечно и не отпускать никогда-никогда. Если же мяч улетал, робот успокаивал меня: «Не бери в голову!» – и от этих слов я готов был провалиться сквозь землю, ведь он не мог не знать, что я – бездарь и никчемный оболтус, который скоро получит тройбан по математике и до сих пор не признался в этом маме.

Все, решительно все было делом любви и смерти.

Свет с тихим щелчком гас – и робот исчезал.

Потом свет загорался, и он появлялся вновь. Как по волшебству. А я пытался поймать мяч.

Перчатки у робота не было. Он ловил мяч голыми руками. Потому что он был волшебным. Потому что он уже стал мне Отцом, хотя назвать его так не поворачивался язык. Я сделал это лишь спустя месяц.

Мы жили на западной окраине Альбукерке – там, где город понемногу начинает растворяться в пустыне. Наш дом стоял прямо на шоссе № 66. Вокруг было предостаточно заброшенных участков и безлюдных дорог, по которым мы с ребятами гоняли на великах, однако на этом развлечения заканчивались. Мороженщик не баловал нас визитами, зато на местном рынке продавались леденцы на палочке и фруктовый лед.

Иногда по вечерам было видно, как с космодромов в пустыне взмывают в небо ракеты. Казалось, если напрячь слух, можно услышать, как они с ревом рвут атмосферу на пути к Луне или Марсу. Я носился по всей округе на своем велосипеде, счастливый до одури – потому что было лето, была суббота и у меня был Отец.

Мой друг Джимми однажды спросил:

– Слышь, а что там за ведро у тебя по двору бегает?

– Это мой новый робот, тупица!

Который ловил бейсбольный мяч голыми руками.

Который помогал мне с домашкой по математике.

Который навел порядок в гараже и соорудил новый стеллаж для маминых книг.

Который починил цепь на моем велосипеде и показал, как заклеить покрышку.

Который был рад ответить на любой вопрос и никогда не уставал.

Который читал мне перед сном и выключал свет – или не выключал, если я хотел заснуть со светом.

Мы с Джимми сидели в тенечке под открытой дверью гаража и лакомились фруктовым льдом. Отец работал на токарном станке – обтачивал деревянный брусок. И не признавался для чего. «Это сюрприз, дружок» – вот и все, что мне удалось из него вытянуть.

Мимо дома как раз пролетал на своей тачке местный хулиган. Грязер. Резко затормозив в воздухе и подняв с земли клубы пыли, он вышел, грохнул дверцей и встал, прислонившись спиной к машине. Из уголка его рта свисала сигарета «Лаки страйк».

Я его знал – то был Арчи Франк. Ходили слухи, что он пырнул ножом учителя и вылетел за это из школы. Теперь он работал на свалке. И от него за милю несло мусором – так говорили.

Я впервые оказался с ним рядом и ничего, кроме табака, не учуял.

«Через год помрет, – однажды сказала мама, когда увидела в окно, как Арчи, ободрав листья с платана в конце улицы, едва не влетел в старый рекламный щит, стоявший там еще со времен предвыборной кампании Ф. Д. Р. в 52-м. – А то и раньше».

– Где взяли бабло на эту железяку, шкет?

– Накопили.

– Ага, щас! Мамка заработала, ясно же. Дальнобойщиков по ночам обслуживала на заправке. Расход помады у нее о-го-го, верно?

– Моя мама работает медсестрой, – ответил я. – В больнице. И губы не красит.

– Ну и тупень! – Арчи щелчком бросил окурок в грязь и прошел мимо нас в гараж.

– Эй!..

Я хотел его остановить, но Джимми схватил меня за плечо.

Арчи подошел к Отцу, который стоял у станка и что-то вытачивал из деревянного бруска.

– Чего мастеришь, железяка?

Отец повернул голову, не переставая работать руками.

– Здравствуйте, юноша.

– Я грю, чего мастеришь, железяка?

Глаза у Отца едва заметно вспыхнули в полутьме гаража. Я и раньше замечал, что они начинают гореть ярче, когда он усиленно соображает. Серебристые руки робота мягко сияли в луче солнца, падавшем на станок из узкого окошка в стене.

– Мастерю сюрприз