Сэмюель Дилэни - Драгоценности Эптора

Гео все ему рассказал.

Когда он замолчал, Урсон сказал:

— Ты сошел с ума. И ты, и она. Вы оба сошли с ума.

— Не думаю, — возразил Гео и рассказал в завершение, как Арго продемонстрировала силу камня.

Урсон взялся за камешек, который висел на груди у Гео, и повертел его в руке, разглядывая.

— И все это в такой маленькой штучке? Послушай, а ты не смог бы разгадать, как он действует?

— Не знаю, даже если бы и хотел, — сказал Гео. — Не по душе мне все это.

— Иди ты к черту, «не по душе ему это», — передразнил его Урсон. Что толку посылать нас туда без всякой защиты и надеяться, что мы сделаем то, чего не сможет и целая армия. Что она имеет против нас?

— Не думаю, что она против нас что-то имеет, — сказал Гео. — Урсон, какие истории об Эпторе ты знаешь? Она говорила, что ты можешь мне кое-что рассказать.

— Я знаю, что с ним нет торговли, даже само слово звучит как проклятие, а остальное — чепуха, не стоящая упоминания.

— Например?

— Поверь мне, это всего-навсего трюмная водичка, — настаивал Урсон. Как ты думаешь? Ты сможешь вычислить этот камешек, если, конечно, он будет у тебя достаточно долго? Она говорила, что жрецы пятьсот лет назад смогли, а тебя она, по-моему, считает таким же умным, как некоторых из них. Я не сомневаюсь, что ты мог бы обделать это дельце.

— Сначала выдай какие-нибудь истории, — сказал Гео.

— Рассказывают о каннибалах, о женщинах, пьющих кровь, о существах, не похожих ни на человека, ни на животного, и о городах, населенных только смертью. Да, это местечко не назовешь дружелюбным, судя по тому, как избегают его матросы и поминают только в ругательствах. Но что бы они там ни рассказывали, все это глупости.

— Знаешь еще что-нибудь?

— Тут и знать больше нечего. — Урсон пожал плечами. — Эптор считается родиной всех человеческих пороков, будь то чудовища, вызвавшие Великий Огонь, или пепел. Я там ни разу не был, да и не стремился туда. Но теперь я рад возможности побывать там и все увидеть своими глазами, чтобы при случае пресечь какую-нибудь глупую болтовню, которая всегда возникает по этому поводу.

— Она говорила, что твои рассказы не составят и десятой доли всей правды.

— Должно быть, она имела в виду, что в них не содержится и десятой доли правды. И я уверен, что она права. Ты просто неправильно ее понял.

— Я все хорошо расслышал, — настаивал Гео.

— Тогда я просто отказываюсь верить. Во всей этой истории концы не сходятся с концами. Во-первых, как это наш четырехрукий приятель ровно два месяца назад оказался на пирсе именно в тот момент, когда она поднималась на корабль. И за это время он не променял камень, не продал...

— Может быть, — предположил Гео, — в момент кражи он прочитал ее мысли, так же как наши.

— Если так, то он должен знать, как обращаться с этими вещичками.

Говорю тебе, давай выясним, когда он вернется. И еще меня интересует, кто вырезал ему язык. Кто-нибудь из Странных или нет? Мне от этого как-то не по себе, — проворчал здоровый детина.

— Кстати, — начал Гео. — Помнишь? Он сказал, что ты знаешь этого человека.

— Я знаю многих, — сказал Урсон, — но который из них?

— Ты и в самом деле не знаешь? — ровным голосом спросил Гео.

— Странный вопрос, — нахмурившись, ответил Урсон.

— Тогда я скажу его словами, — продолжал Гео. — «Какого человека ты убил?».

Урсон посмотрел на свои руки так, будто видел их впервые. Он положил руки на колени ладонями вверх, распрямил пальцы и стал рассматривать, как бы изучая. Затем, не поднимая глаз, он стал рассказывать:

— Это случилось давно, друг мой, но перед глазами у меня стоит такая четкая картина, как будто это было вчера. Да, я должен был рассказать тебе раньше. Но часто это приходит ко мне не воспоминанием, а чем-то, что я могу ощущать, — твердым, как металл, острым на вкус, как соль, и с ветром доносятся мой голос и его слова, такие отчетливые, что я дрожу, как поверхность зеркала, по которой одновременно колотят кулаками человек и его отражение, и каждый пытается освободиться.

Это началось, когда мы брали на рифы паруса под дождем, от которого вскакивают волдыри. Его звали Кот. Мы двое были самыми большими на корабле, и то, что нас обоих назначили в команду рифовальщиков, означало, что работа была важная. Вода заливала лицо, мокрые канаты скользили в руках. Неудивительно поэтому, что с порывом ветра парус вырвался из моих рук, провис под напором дождя и забился о переплетения полудюжины канатов, сломав при этом два маленьких штага.

— Неуклюжий ублюдок, — завопил с палубы Помощник. — Что ты за рыбой тронутый сукин сын?

А сквозь шум дождя до меня донесся смех Кота, который работал на другой перекладине.

— Не везет, так не везет, — закричал он, удерживая свой парус, который тоже грозил высвободиться.

Я натянул свой и крепко его привязал. Состязание между двумя отличными матросами, не содержащее само по себе ничего плохого, породило в моей душе ярость, которая готова была прорваться крепким словечком или ответной колкостью, но из-за шквала я привязал парус молча.

Конечно, я спустился последним. А когда я спускался — на палубе были люди — я понял, почему мой парус вырвался. Стертое мачтовое кольцо сломалось и выпустило главный канат, вот поэтому-то мой парус и упал. Но это же кольцо ко всему прочему скрепляло почти расколотую кормовую мачту, и трещина длиной в две моих руки то и дело распахивалась и захлопывалась на ветру, как детская хлопушка. Поблизости от меня оказался свернутый в бухту канат толщиной в дюйм. Удерживаясь на выбленках почти исключительно пальцами ног, я закрепил канат и обвязал основание сломанной мачты. Каждый раз, когда трещина закрывалась, я набрасывал петлю и крепко затягивал мокрый канат. Это называется «стегать» мачту, и я стегал ее снизу вверх до тех пор, пока фланец каната не достиг трех футов в длину, и трещина не могла больше раскрыться. Затем я повесил сломанное кольцо на крюк, оказавшийся под рукой, чтобы потом показать корабельному кузнецу и заставить его заменить канат цепью.

Вечером того же дня, когда я, уже обо всем позабыв, уплетал в столовой горячий суп и смеялся, слушая рассказ одного матроса о любовных похождениях другого матроса, в зал вошел Помощник.

— Эй, вы, морские негодяи! — прорычал он.

Наступило молчание, а он продолжил:

— Кто из вас перевязал эту сломанную кормовую мачту?

Я хотел крикнуть:

— Да, это я.

Но кто-то опередил меня:

— Это Большой Матрос, сэр!

Этим именем часто называли и меня, и Кота.

— Что ж, — проворчал Помощник, — Капитан считает, что такая сообразительность в трудную минуту должна быть вознаграждена.