Игорь Всеволожский - Судьба прозорливца

— С того злосчастного вечера. Ведь я люблю вас, — сказала она просто. — Хотя я ничего не знаю о вас. Нет, нет, не говорите, вам вредно говорить.

Но я не мог не говорить. Я не мог не рассказать ей о всей своей жизни.

— Теперь я еще больше люблю вас, — сказала Сэйни, когда я закончил рассказ. — Я полюбила вас… тебя даже в твоем шутовском наряде. Почему? Я сама не знаю. Но ты ведь тоже ничего не знаешь обо мне.

Ее повесть была проста и прозрачна. Отец-моряк погиб в море. Воспитала тетка. Училась в школе. Сейчас работает на заводе ананасового сока «Нектар Гро Фриша».

— Это самый большой обман, который я когда-либо видела, сказала она. — Гро Фриш зарабатывает на нем миллионы, а девушки, работающие у него, умирают с голоду. Если они пытаются пить ананасовый сок, их выгоняют с завода. Я истратила свои последние деньги, чтобы видеть тебя каждый вечер. И меня наверное уводят, потому, что я два дня не была на заводе.

Мы проговорили до ночи, пока я не заснул.

— Меня уволили, — сказала Сэйни на другой день. — Они выдали мне волчий билет. Мне ничего не остается, как…

— Уехать, — сказал я. — У меня ведь достаточно лавров. Мы сядем на ближайший пароход и покинем Батату.

— Ну, зачем тебе я? — сказала Сэйни. — Тебе необходимо уехать, тебе нельзя здесь больше оставаться, уезжай один и как можно скорее.

— Ни за что! — воскликнул я. — Как только я встану, мы уедем вместе. Мы будем работать и будем счастливы!

— Милый, — сказала она.

— Жена моя, — ответил я.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Задержан!

В тот день, когда все было готово к отъезду, когда я договорился с капитаном «Ахиллеса», что мы заберемся с вечера на судно, уходящее из Лабардана на рассвете в сторону Кофейной республики, и в самом радужном настроении вернулся в гостиницу, меня ожидал новый сюрприз.

Человек в черном, всегда сидевший в цирке на одном и том же месте, в первом ряду, и в злополучный вечер первый сказавший мне: «Вы не прозорливец, вы — шарлатан, вы лжете», — ожидал меня в номере.

— Ну-с, господин прозорливец, — сказал он, приподнимаясь с глубокого кресла, — вы сейчас последуете за мной.

— Куда?

— В Цезарвилль.

— Мне нечего делать в Цезарвилле.

Тогда он отогнул лацкан пиджака и предъявил мне значок правительственной тайной полиции.

— Но я должен сообщить Сэйни…

— Вы никому ничего не должны сообщать. Собирайтесь. Ваши вещи вам не понадобятся. Расчет за номер произведен.

— Но я могу повидать Агамемнона Скарпия?

— Ни в коем случае. У нас не осталось ни одной минуты.

— Но Сэйни…

— Никаких Сэйни…

— Я ей оставлю записку.

— Никаких записок.

— Куда вы меня повезете?

— Я вам уже сказал: в Цезарвилль.

— За что вы меня арестуете?

— Вы узнаете в Цезарвилле.

Закрытая машина ждала нас у подъезда. Мой черный спутник, лишь только мы сели, задернул занавески, машина стремительно двинулась вперед, и по нескольким поворотам я понял, что мы направляемся к вокзалу.

— Я не надеваю на вас наручников, чтобы не привлекать лишнего внимания, — сказал полицейский. — Но не вздумайте бежать.

Поезд уже стоял у платформы. Мы вошли в отдельное купе, очевидно заранее заказанное, и дверь за нами захлопнулась. До самого Цезарвилля мой спутник не проронил ни слова. Он не спускал с меня глаз. А я думал о Сэйни, о бедной Сэйни, которая придет или уже пришла сейчас, радостная, счастливая, с тем, чтобы навсегда выехать из Бататы!

Мы приехали в Цезарвилль вечером. Вечер был теплый, пряный, душистый. Сады цвели. Световые рекламы безумствовали. Я знал, где находится тюрьма в Цезарвилле. Мы ехали в другом направлении. Мы ехали не в тюрьму.

— Вы можете облегчить свое положение, — сказал мой страж. — Мы едем в ресторан «Лукулл». Ужин будет изысканный, могу вас заверить. Вам покажут одного человека, вы прочтете его мысли и дадите показание под присягой.

— Но послушайте! — сказал я. — Вы ведь сами объявили в цирке, что я — шарлатан и лжец и по всей вероятности за это меня и арестовали.

— Я не собираюсь докладывать вам, за что вас арестовали. Но вы сделаете сегодня то, что вам предложат.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Я вступаю в высокопоставленное бататское общество

Ресторан «Лукулла» был великолепен. Швейцар походил на мастодонта. Его бороде позавидовал бы сам старец Мафусаил. Лакеи, выстроившиеся в ряд, были похожи на министров. Даже тогда, когда я был страховым агентом, я не рисковал зайти в этот величественный храм Жратвы и Пития. Мой сопровождающий вдруг стал настолько мил и корректен, что нас можно было принять за двух близких друзей, давно не видевшихся, вдруг встретившихся и зашедших весело провести, вечерок. В своем черном костюме он походил не то на профессора оккультных наук, не то на священника. Наши ноги утопали в мягких пушистых коврах. Темно-малиновые бархатные портьеры свисали повсюду и отовсюду. Зал под стеклянной крышей, в которой горели крохотные звезды, походил на сад в теплую летнюю ночь. Столы, накрытые накрахмаленными скатертями и заставленные дорогим фарфором и хрусталем, прятались в зелени пальм, олеандров, магнолий и камелий. Повсюду распространялся пьянящий цветочный аромат. Метрдотель, величественный, как разжалованный король (мой спутник не замедлил мне сообщить, что он и на самом деле принадлежал к одной из европейских королевских фамилий), таким жестом подал нам карточку, будто подавал ультиматум. Мой спутник (он любезно, сказал, что его зовут Амфитрион Гош) отдал распоряжение относительно ужина. Откуда-то издали, словно доносимые ветерком, долетали звуки джаза, исполнявшего «Чудную летнюю ночь в Батате». Я знал, что в лучших ресторанах оркестр всегда играет под сурдинку, чтобы не мешать разговорам. В зелени олеандр и магнолий то тут, то там, за столами были рассованы мужчины в вечерних черных костюмах и женщины в ослепительных туалетах. Мелодичный женский смех плыл от стола к столу. Два официанта с лицом факельщиков и с осанкой полковников подали на стол салат из омаров, маринованную камбалу, русскую икру, мусс из колибри, крошечные пирожки с черепаховыми печенками. Я был страшно голоден, но неопределенность моей дальнейшей судьбы отбивала у меня аппетит.

Зато Амфитрион Гош ужинал поистине с волчьим аппетитом, подливал мне вина, занимал разговорами, которых я не запомнил. Мрачный инспектор тайной полиции и мой несомненный враг (я ведь помнил инцидент в цирке) вдруг превратился в приятного собеседника. Мне стало казаться, что вся история с арестом, с приездом в Цезарвилль чуть ли не в наручниках скверный и тяжелый сон; но может быть сон — вот этот вечер в «Лукулле» с музыкой, с едой, с цветами, а проснусь я в камере цезарвильской тюрьмы, на жесткой и вонючей койке?